Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

логотип, Издательство Corpus

Чтение на выходные: "Большое путешествие", Агата Кристи

В книге "Большое путешествие. Вокруг света с королевой детектива" собраны письма Агаты Кристи домой – с рассказами о морской болезни и серфинге, о тропических лесах и молочных фермах. А также –  емкие, живые и точные описания людей, с которыми писательница встречалась во время поездки. Сегодня мы публикуем небольшой отрывок из этой книги.

Christie-Grandtour-1000

Из Южной Африки мы поплыли в Австралию. Путешествие выдалось длинным и довольно-таки мрачным. Я никак не могла понять, почему, как объяснял капитан, кратчайшийпуть в Австралию — спуститься к полюсу и снова подняться. Капитан рисовал схемы и в конце концов убедил меня, но трудно все время помнить о том, что земля круглая и приплюснута у полюсов. Как-то в жизни этот географический факт все время ускользает от внимания. Солнца мы почти не видели, но в целом плавание оказалось спокойным и приятным.

Никогда не понимала, почему, рассказывая о странах, не упоминают о том, что по приезду буквально бросается в глаза. При слове “Австралия” я представляла себе стаи кенгуру и обширные пустоши. Больше всего меня в Мельбурне поразил непривычный вид растительности и то, как австралийские камеденосные деревья меняют пейзаж. Деревья я почему-то всегда замечаю первыми в любой местности, ну и еще очертания холмов. Мы привыкли, что в Англии у деревьев темные стволы и светлая листва. В Австралии все оказалось наоборот: светлая серебристая кора и более темные листья. Такое ощущение, будто видишь негатив, который полностью меняет облик пейзажа. Еще меня поразили попугаи ара: синие, красные, зеленые, порхают большими стаями. Яркие, как драгоценные камни.

В Мельбурне мы пробыли недолго, ездили оттуда по окрестностям. Одна такая поездка запомнилась мне из-за гигантских древовидных папоротников. Я совсем не ожидала встретить в Австралии эти тропические растения, поэтому от их вида у меня буквально захватило дух. Еда же оставляла желать лучшего. Кроме гостиницы в Мельбурне, где нас кормили очень вкусно, питались мы в основном невероятно жестким мясом или индейкой. Санузлы тоже оказались несколько неудобными для человека викторианского воспитания. Наших дам вежливо проводили в уборную, посреди которой стояли два ночных горшка, готовые к использованию по назначению. Никакого уединения, и к этому, конечно же, привыкнуть было трудно…

Untitled-2

В Австралии я допустила неловкость, которую потом повторила в Новой Зеландии. Обычно в разных городах, где нам довелось побывать, членов миссии принимал мэр или глава торговой палаты, и на первом таком обеде я безо всякой задней мысли села возле мэра (или какого-то другого высокопоставленного лица). Ко мне подошла незнакомая пожилая дама и с кислой миной проговорила: “Мне кажется, миссис Кристи, вам лучше сесть возле вашего мужа”. Пристыженная, я поспешила занять свое место возле Арчи. Оказывается, на подобных приемах принято, чтобы жены сидели рядом с мужьями. В Новой Зеландии я опять забыла про это правило, но уж после этого всегда помнила, где мое место, и садилась только на него.

В Новом Южном Уэльсе мы заехали на ферму, которая называлась, кажется, Янга. Мне запомнилось огромное озеро с черными лебедями. Очаровательная картина. Здесь же, пока Белчер и Арчи отстаивали интересы Британской империи, занимались делами, связанными с миграцией в пределах империи, важностью торговли в империи и так далее и тому подобное, я была предоставлена самой себе и с удовольствием просидела весь день в апельсиновой роще. У меня был удобный шезлонг, светило солнце, и я съела порядка двадцати трех апельсинов, причем выбирала самые лучшие. Спелые апельсины прямо с дерева — самое вкусное,  что только можно себе представить. Я узнала о фруктах много нового. К примеру, раньше я была уверена, что ананасы растут на деревьях. Представьте себе мое удивление, когда выяснилось, что огромное поле, которое я приняла за капустное, на самом деле оказалось ананасным. Я даже немного расстроилась, что такие восхитительные фрукты так прозаически растут.

Одну часть пути мы проделали на поезде, другую — значительную — на машине. Путешествуя по этим бескрайним равнинам, где до самого горизонта глазу не за что зацепиться, кроме виднеющихся кое-где ветряных мельниц, я осознала, до чего это страшно и как легко тут заблудиться — “потерять ориентацию”, как говорят в Австралии. Солнце так высоко над головой, что непонятно, где север, где юг, где запад, а где восток. По каким-то заметным объектам на местности сориентироваться невозможно: их просто нет. Я и представить не могла, что существуют зеленые, поросшие травой пустыни. Мне казалось, что в пустыне непременно полно песку. Причем там, среди барханов, куда больше ориентиров, по которым можно найти дорогу, чем здесь, на австралийских пастбищах.

Мы приехали в Сидней, где очень весело провели время. Я слышала, что в Рио-де-Жанейро и в Сиднее самые красивые гавани в мире, но сиднейская гавань меня разочаровала. Наверно, потому, что я слишком многого ждала. К счастью, в Рио я никогда не была, поэтому могу по-прежнему представлять себе его красоты.
логотип, Издательство Corpus

Чтение на выходные: "Книга судьбы" Паринуш Сание

Роман Паринуш Сание дважды запрещали в Иране, но тем не менее он стал бестселлером. В десяти главах уместились пять десятилетий любви, страданий, предательств, преследований и отчаяния.  Сегодня мы предлагаемвам прочитать отрывок из этой книги.

10526025_780949168594011_754212310942774398_n

В тот день, когда между Ираном и Ираком началась война, мы услышали грохот бомб и выбежали на крышу. Никто не понимал, что происходит. Одни думали, что это выступили противники революции, другие и вовсе испугались переворота. Я, тревожась за детей, побежала домой.

Так началась война, и жизнь стала еще труднее. Затемнения по ночам, дефицит многих продуктов, бензина и другого топлива не хватало, а уже наступали холода. Но всего хуже были ожившие в моем воображении ужасные образы войны.

Окна в детской я затянула черной тканью. По ночам, когда отключали электричество и звучала порой воздушная тревога, мы сидели при свече и со страхом прислушивались
к тому, что творилось снаружи. Оставайся Хамид дома, нам было бы намного легче, но, как всегда, когда он более всего нам нужен, он отсутствовал. Я не знала, где он и чем занят, но сил беспокоиться еще и за него недоставало.


Из-за нехватки бензина транспорт практически не работал. Зачастую госпожа Парвин не могла найти ни такси, ни автобуса, чтобы доехать до нас, и шла пешком.

Однажды она опоздала, и я добралась до работы позже обычного. Едва войдя в здание, я почувствовала неладное. Охранник отвернулся — не только не поздоровался, но и не ответил на мое приветствие. Там же сидели работавшие в нашей организации водители — они выглянули и уставились на меня. Пока я шла по коридору, все, кто попадался навстречу, торопливо отводили глаза, притворяясь, будто не заметили меня. Я вошла в кабинет — и застыла. Словно смерч пронесся: все ящики вывернуты прямо на стол, повсюду разбросаны бумаги. У меня задрожали ноги, что-то внутри сжималось от страха, ненависти, унижения.

Голос господина Заргара вернул меня к действительности.

— Прошу прощения, госпожа Садеги, — произнес он. — Зайдите ко мне в кабинет, будьте добры.

Молча, оглушенная ударом, я двинулась за ним — словно робот. Он предложил мне сесть. Я почти упала на стул. Он что-то говорил, но я не разбирала ни слова. Тогда он протянул мне какое-то письмо. Я машинально взяла и спросила, что это.

— Из центрального офиса Комитета по чисткам, — ответил он. — Я так понимаю… Тут сказано, что вы уволены.

Я уставилась на него. Непролитые слезы жгли глаза, тысячи мыслей осаждали мозг.

— Как это? — сдавленным голосом переспросила я.

— Вас обвиняют в симпатиях к коммунистам, в связях с антирелигиозными группировками и в пропаганде их деятельности.

— Но у меня нет никаких политических симпатий, и я ничего не пропагандировала. Я почти год была в отпуске.

— Видимо, из-за вашего мужа…

— Какое ко мне отношение имеет его деятельность? Я тысячу раз говорила, что не разделяю его убеждений. И если даже он в чем-то провинился, несправедливо наказывать за это меня.

— Это верно, — согласился господин Заргар. — Разумеется, вы можете оспорить выдвинутые против вас обвинения. Однако они утверждают, будто располагают доказательствами,
и несколько свидетелей подтвердили.

— Какими доказательствами? И что могли подтвердить свидетели? Что я сделала?

— Они говорят, что в феврале 1979 года вы привели своего мужа к нам в офис именно с целью популяризировать его коммунистическую идеологию, что вы организовали дискуссию и раздавали при этом антиреволюционные издания.

— Он заехал сюда, чтобы отвезти меня домой. Только и всего. Коллеги чуть ли не силой затащили его вовнутрь!

— Знаю, знаю. Я все помню. Мое дело — уведомить вас о предъявленных обвинениях. Вы можете официально опротестовать это решение. Но, откровенно говоря, боюсь, что и вы, и ваш муж подвергаетесь опасности. Где он сейчас?

— Не знаю. Он уехал неделю тому назад, и я не получала от него известий.

Усталая, измученная, я вернулась в кабинет за своими вещами. Слезы набухали в глазах, но я не выпускала их на волю. Не позволяла зложелателям увидеть мое отчаяние. Аббас-Али, уборщик нашего этажа, скользнул ко мне в кабинет с подносом. Вел он себя так, будто ступил на вражескую территорию. Печально оглядел меня, мою комнату и шепнул:

— Госпожа Садеги, я очень огорчен. Клянусь жизнями моих детей, я против вас ничего не говорил. Я от вас ничего, кроме доброты и внимания, не видел. Все мы очень расстроены.

Я горько рассмеялась:

— Ну да, оно и видно — и по их поведению, и по тому, что они наклепали на меня. Люди, рядом с которыми я проработала семь лет, сговорились против меня, да так ловко, им даже
не пришлось поглядеть мне в глаза.

— Нет, госпожа Садеги, все не так. Просто все очень испуганы. Вы бы ушам своим не поверили, если бы услышали, в чем обвиняют ваших подруг, госпожу Садати и госпожу Канани.
Поговаривают, что их тоже уволят.

— Не может быть, чтобы все было так плохо, — сказала я. — Вы, наверное, преувеличиваете. И даже если их все-таки уволят, то никак не из-за дружбы со мной. Это все старые счеты, старые раздоры.

Я взяла сумку, раздувшуюся от уложенных туда вещей, взяла папку с личными бумагами и направилась к двери.

— Госпожа, ради Аллаха, не вините меня! — взмолился Аббас-Али. — Отпустите мне грех!

До полудня я бродила по улицам, пока унижение и гнев не вытеснила тревога: тревога за будущее, тревога за Хамида и за детей, тревога безденежья. Инфляция все росла — как мне управиться без жалованья? Предыдущие два месяца типография не давала дохода, отцу Хамида не из чего было платить “жалованье” сыну. Голова отчаянно разболелась. Я еле дошла до дома.

— Что это ты рано? — удивилась госпожа Парвин. — А с утра припозднилась. Будешь так себя вести, тебя уволят.

— Уже уволили.

— То есть как? Шутишь, что ли? Покарай меня Аллах! Это все из-за того, что я опоздала сегодня утром?

— Нет, — сказала я. — За опоздание никого не увольняют. Не увольняют за безделье, за то, что мешают другим, за некомпетентность, за воровство или разгильдяйство, за разврат, обман или глупость. Увольняют таких, как я: тех, кто работал как мул, кто знает свое дело, кому не на что больше содержать детей. Я оказалась на примете, и меня уволили: в организации проходят чистки, она очищается.


Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/the-book-of-fate.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=752004
логотип, Издательство Corpus

Чтение на выходные: "Он снова здесь" Тимура Вермеша

Немецкий журналист Тимур Вермеш на литературном поприще дебютировал громко. Его острый сатирический роман "Он снова здесь" стал политической мистерией. Разговоров о том, что было бы, победи Германия во Второй Мировой, ведется немало. Но только Вермеш рискнул написать книгу о том, что произошло бы в современном мире, если бы неожиданно воскрес Адольф Гитлер. В романе писатель дает в руки фюреру едва ли не самое грозное современное оружие: телевидение. Гитлер становится телевизионным комиком и свободно высказывает все свои соображения о нынешней жизни с экрана. События развиваются стремительно, и вот уже Адольф становится властителем дум. Чтобы наши читатели смогли составить собственное представление о литературном даре Тимура Вермеша и масштабах его фантазии, мы предлагаем вашему вниманию отрывок из его романа "Он снова здесь".



По счастью, тем временем действительно кое-что произошло. Когда, погруженный в свои мысли, я подходил к киоску газетного торговца, то увидел, как тот о чем-то говорит двум господам в солнечных очках. Они были в костюмах, однако без галстуков, не старые, около тридцати, а тот, что пониже, наверняка и моложе, хотя на расстоянии я не мог точно оценить. Старший, несмотря на явно добротный костюм, был странным образом небрит. Когда я приблизился, торговец возбужденно поманил меня: — Идите, идите же сюда! — И, вновь обернувшись к господам, произнес: — Вот и он! Такой классный. С ума сойти. Да остальные будут курить в уголке!

Я не позволяю себя подгонять. Истинный вождь сразу же по мельчайшим деталям замечает, когда кто-то пытается завладеть ситуацией. Если говорят “быстро, быстро”, то истинный вождь постарается предотвратить ускорение событий и опрометчивые промахи, он явит особую осмотрительность там, где другие безмозгло порют горячку, словно испуганные куры. Разумеется, бывают моменты, когда поспешность необходима, к примеру, если находишься в доме, охваченном пламенем, или если хочешь взять в клещи многочисленные английские и французские дивизии и истребить их до последнего человека. Но такие ситуации случаются реже, чем думаешь, а в повседневной жизни превосходство в конечном итоге и в большинстве случаев остается за осмотрительностью, разумеется, сопряженной с решительной отвагой! Так и в стрелковом окопе перед лицом ужаса выживает часто тот, кто бестрепетно, с трубкой во рту шагает через рубеж, а не снует туда-сюда, голося, как баба. В то же время курение не является залогом выживания в кризисной ситуации, курильщиков тоже убивали в мировую войну, и надо быть кретином, чтобы считать, будто курение имеет какое-то защитное действие, можно обойтись без трубки и без табака, если кто-то вообще не курит, как, например, я.

Пока подобные мысли рождались у меня в голове, торговец нетерпеливо подошел ко мне и готов уже был потянуть меня, словно мула, к их небольшому “заседанию”. Вероятно, я и правда несколько замешкался, все-таки в форме я чувствовал себя лучше, хоть и сейчас не терял уверенности.

— Вот он, — повторил торговец с непривычным возбуждением. — А это, — он указал рукой на обоих господ, — те самые люди, о которых я вам рассказывал.

Старший, засунув руку в карман брюк, стоял у высокого столика и пил кофе из картонного стаканчика, как это часто делали рабочие в прошлые дни. Младший поставил стаканчик, поднял очки на лоб, к основанию коротко стриженных и чрезмерно набриолиненных волос, и сказал:

— Вы, значит, тот самый золотой мальчик. Да, над формой вам еще надо поработать.

Коротко и небрежно скользнув по нему взглядом, я обернулся к газетному торговцу:

— Это кто?

Лицо его пошло красными пятнами:

— Это господа из кинокомпании. Они работают со всеми главными каналами. MyTV! RTL! Sat 1! ProSieben! Весь частный сектор! Ведь можно так сказать, да?

Последний вопрос был обращен к обоим господам.

— Можно так сказать, — покровительственно ответил старший.

Он вынул руку из кармана, протянул мне и представился:

— Зензенбринк, Йоахим. А это — Франк Завацки, работает вместе со мной во “Флешлайт”.

— Ага. — Я пожал ему руку. — Гитлер, Адольф.

Младший расплылся в улыбке, которая показалась мне заносчивой.

— Наш общий друг вас так расхваливал. Расскажите-ка что-нибудь!

Ухмыляясь, он положил два пальца на верхнюю губу и с дурашливым коверканьем провозгласил:

— С пяти сорока пяти мы ведем ответный огонь!

Я обернулся к нему и хорошенько смерил его взглядом. Потом позволил ненадолго воцариться тишине. Тишину часто недооценивают.

— Так, — сказал я, — вы, стало быть, хотите поговорить о Польше. Польша. Ну хорошо. Что вам известно про историю Польши?

— Столица Варшава, нападение в 1939 году, поделена с русскими…

— Это, — резко возразил я, — книжные штампы. Ими может нажраться любая бумажная моль. Отвечайте на мой вопрос!

— Но я же…

— На мой вопрос! Вы понимаете немецкий язык? Что! Вы! Знаете! Про! Историю Польши!

— Я…

— Что вы знаете о польской истории? О взаимосвязях? А что вам известно о польской смеси народов? О так называемой немецкой политике в отношении Польши после 1919 года? И, раз уж вы заговорили об ответном огне, вы хоть знаете, куда стрелять? Я сделал небольшую паузу, чтобы набрать воздуха. Обрушиваться на политического противника надо в правильный момент. Не когда ему нечего сказать. А когда он пытается что-то сказать.

— Я…

— Раз уж вы слышали мою речь, то должны знать, как она продолжается?

— Это…

— Я слушаю?

— Мы же здесь не для…

— Ладно, я помогу вам: “С этого момента…” — помните, как дальше?

— …

— “С этого момента мы будем мстить бомбой за каждую бомбу”. Запишите себе, быть может, однажды вас еще спросят о великих словах в истории. Но возможно, вы лучше разбираетесь в практике. В вашем распоряжении 1,4 миллиона человек и тридцать дней на то, чтобы захватить целую страну. Тридцать дней, не больше, потому что на западе нервно вооружаются французы и англичане. С чего вы начнете? Сколько вы образуете групп армий? Сколько дивизий у врага? Где
ожидать наиболее сильного сопротивления? И что вы предпримете, чтобы румын не вмешался?

— Румын?

— Простите, уважаемый. Конечно же, вы правы: кому какое дело до румына? Господин генерал же марширует в Варшаву, в Краков, он не смотрит ни направо, ни налево, да и зачем, поляк — противник слабый, погода чудесна, войско в превосходном состоянии, но…опля, что такое? А у нашей армии сплошь маленькие дырки между лопаток, и из дырок льется кровь немецких героев, потому что совершенно внезапно в сотнях тысяч немецких воинских спин оказываются миллионы румынских винтовочных пуль. Ой, и как же так? Ой, откуда ж это? Может, наш молодой господин генерал позабыл о польско-румынском военном союзе? Вы вообще в вермахте служили? При всем желании не могу представить вас в форме. Вы ни для какой армии мира не сможете найти дорогу в Польшу, вы даже собственную военную форму не сможете найти! Зато я всегда могу сказать, где находится моя форма. — С этими словами я сунул руку в нагрудный карман и громко припечатал к столу ладонью квитанцию: — В химчистке!

35924_600
Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/he-is-back-again.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=746789
Купить книгу на ЛитРес: http://www.litres.ru/timur-vermesh/on-snova-zdes/

логотип, Издательство Corpus

Чтение на выходные: "Все самое важное" Оли Ватовой

Оля Ватова всю себя посвятила своему мужу - поэту, писателю и одному из основоположников польского футуризма Александра Вата. Ей удалось пронести любовь к Александру через всю свою жизнь - через аресты и ссылки, через дни отчаяния и чистого счастья. После смерти мужа Ватова начала писать книгу воспоминаний о нем и, когда закончила, назвала ее "ВСе самое важное". С этого и начинаются ее мемуары: "Все самое важное в моей жизни связано с Александром". Сегодня мы публикуем отрывок из этой поразительной книжки, ставшей одновременно и документом эпохи, и историей любви.

olia

Когда Маяковский впервые приехал в Варшаву, в его честь тоже был дан большой прием в советском посольстве. Не знаю почему, но меня посадили с ним рядом. Благодаря этому я смогла его хорошо разглядеть и услышать все, что он говорил. Александр сидел напротив. Естественно, во время банкета не велось никаких важных разговоров. Стол ломился. Много пили. Тогда, впервые в жизни, я выпила лишнего и даже не могла встать из-за стола. Маяковский заметил это и вместе со стулом отнес меня наверх.

В скором времени состоялся еще один прием, в Краковском предместье, в большом отдельном кабинете. Там я впервые услышала, как Маяковский читает свои стихи. Он поднялся, поставил ногу на стул и, зажав в руке соленый огурец, начал читать сначала “Левый марш”, а потом “Советский паспорт”. Впечатление было очень сильным. Этому способствовала и мощь его голоса, и присущее его манере скандирование стиха. Маяковский был очень крупным, интересным мужчиной, отлично сложенным. Но при этом во всей его огромной фигуре было что-то очень кроткое, обезоруживающее, что иногда выдавало его чересчур мягкий характер.

В следующий свой приезд он был каким-то померкшим. Я не знала, что его уже подтачивает борьба, которую ему было суждено проиграть. Тогда, задолго до войны, до моего шестилетнего пребывания в Казахстане, когда я еще не знала, что такое настоящий голод, мне привелось почувствовать это состояние, помогая Маяковскому делать покупки. Он покупал все в громадных количествах. Потом я узнала, что по возвращении в Москву, когда у него собрались друзья (это происходило на квартире у Бриков), Маяковский раздал все, абсолютно ничего не оставив себе.

Как известно, он был до болезненности чистоплотен. По словам Маяковского, его отец умер от заражения крови, поранив палец. Это воспоминание осталось в нем на всю жизнь. И страх. Он чересчур часто мыл руки. Помню, как у нас в доме он быстро оглядел себя в зеркале, всматриваясь в лицо, словно ища там признаки какой-то болезни. Вероятно, находясь под сильным впечатлением от смерти отца, он считал, что достаточно порезаться перочинным ножиком, чтобы умереть. (Между прочим, так погиб мой зять, поэт Ежи Камил Вайнтрауб, порезав лезвием безопасной бритвы верхнюю губу. В 1943 году еще не было антибиотиков.)

Но вернемся к Маяковскому. Я помню один их тех дней, когда мы с ним, предварительно договорившись, встретились в посольстве, чтобы отправиться за покупками. Я застала его тогда в каком-то необычайно возбужденном состоянии. Он был очень взволнован. Оказалось, он ждет разговора с Парижем. С нами тогда находился один из сотрудников посольства. Не помню ни имени его, ни должности. Помню только, что он был украинцем, очень интересным, необыкновенно чутким, и старался оказаться полезным Маяковскому.

Наконец зазвонил телефон. Разговор происходил в соседней комнате. Вернулся Маяковский оттуда совершенно изменившимся. Чувствовалось, что он получил удар, что произошло нечто необратимое. Он разговаривал с женщиной, которую тогда очень любил. Она была из Белоруссии, жила в Париже. Маяковский уговаривал ее оставить Париж, уехать с ним в Москву. И как раз именно тогда получил окончательный отказ.

Самоубийство Маяковского часто связывают с той его любовью. Но это вранье. Он просто не мог больше жить. Он разочаровался в революции. Как поэт он ощущал себя узником системы. Его атаковали со всех сторон, и он знал, что придется уступить, что эта машина в конце концов уничтожит его. Он отдавал себе отчет в том, что система уже начинает травить его. Он начал обращаться к близким друзьям. Например, к Шкловскому. Уже после самоубийства Маяковского, когда мы были в Алма-Ате, Шкловский рассказал нам о его последних минутах. У Маяковского была в то время интимная связь с одной актрисой, с которой он и провел свою последнюю ночь. Рано утром, когда она собралась уходить, он попросил ее немного задержаться. Но у актрисы была репетиция в театре, и она должна была уйти. Маяковский же знал, что, оставшись один, он совершит то, что задумал, — выстрел в сердце.

Думаю, что в значительной мере на его разочарование коммунистической идеей повлияли выезды за границу. В том числе и в Польшу. Я видела, как его захлестывало волнение, когда он приезжал. Он замечал, как люди свободно говорят то, что думают, на улице, в ресторане… Никто никого не боится, не подозревает… Видел, что в магазинах есть все и нет очередей. Как-то мы сидели в небольшом кафе на одной из варшавских улиц, и он мрачно пошутил, что, когда к нам придет революция, эти уютные улочки сразу же переименуют.

Мы все находились под обаянием Маяковского и в его последний приезд в Варшаву заметили, как он изменился, каким стал подавленным. Мне рассказали, что по вечерам он играл в бильярде в посольстве, неохотно встречался с людьми, выпивал. Наверное, уже тогда он понимал, что терпит поражение в этой жизни. Он фактически уже умирал на наших глазах. Эльза Триоле сообщила всем, что Маяковский покончил с собой из-за несчастной любви. Но это была очередная ложь ее и Арагона. Я уверена, что Маяковский решил уйти из советской жизни. Его душила петля, которую затягивали на его шее. Возможно, отказ любимой приехать в Москву и был последней каплей, но не это стало главной причиной трагедии. Тогда врала не только Эльза Триоле. В Москве многие прибегли к вранью, чтобы объяснить причину и способ его ухода.

В то время еще выходил “Ежемесячник”. В шестом номере (май 1930 года) Александр поместил большой материал о Маяковском. Под фотографией на смертном ложе стояли слова: “Владимир Маяковский умер в Москве 14 апреля”. В статье Александр не упоминал о самоубийстве. Я не сомневаюсь, что именно с тех пор начала спадать пелена с глаз мужа, и окончательно она исчезла, когда начались московские процессы.

vazhnoe

Подробнее о книге - http://www.corpus.ru/products/vse-samoe-vazhnoe.htm
Купить книгу в магазине "Москва" - http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=746656
Книга на ЛитРес - http://www.litres.ru/olya-vatova/vse-samoe-vazhnoe
логотип, Издательство Corpus

Чтение на выходные: сборник рассказов "Очарованный остров. Новые сказки об Италии"

Сборник рассказов современных русских писателей "Очарованный остров. Новые сказки об Италии" был задуман издательством Corpus и Ассоциацией "Премия Горького" в честь столетия первой публикации горьковских "Сказок об Италии". В рамках проекта Максим Амелин, Андрей Аствацатуров, Сергей Гандлевский, Виктор Ерофеев, Эдуард Лимонов, Юрий Мамлеев, Захар Прилепин, Андрей Рубанов, Герман Садулаев и Владимир Сорокин побывали на острове Капри и рассказали о своих впечатлениях читателям. А мы сегодня публикуем отрывок из рассказа Максима Амелина "В декабре на Капри".

capri

I

Когда Господь изгонял из небесного рая провинившихся перед Ним прародителей человечества на землю, рассказывают, будто бы Адам, неловко переступая через порог, споткнулся и чуть не упал. При этом несколько комьев благодатной почвы различной величины, равномерно увеличиваясь, полетели вниз и упали в разных местах. С тех пор прошла почти вечность, но осколки рая и поныне существуют кое-где на земле, и один из них - остров Капри.

В середине XVIII века лингвист-этимолог Джакомо Марторелли, преподававший древние языки в Неаполитанском университете, предположил, что название острова происходит от финикийского Kapraim , что значит “Два городка”. Именно о двух городках на острове упоминает как будто невзначай, ни с того ни с сего, и Страбон в своей “Географии”. Нынешние городки Капри и Анакапри, вероятно, и находятся на местах тех, прежних. По-моему, это наиболее достоверное объяснение. Никакой связи ни с кабанами, ни с козами, созвучными с его названием в древнегреческом и в латыни, название не имеет, да они никогда там и не водились.

С моря он кажется похожим разве что на неподвижную голову гигантского крокодила, затаившегося под водой и высматривающего себе незадачливую жертву.

Наводненный летом толпами равнодушных и пресыщенных богачей, ищущих дорогого и качественного отдыха, и пронырливых туристов, стремящихся за полдня обшарить все местные достопримечательности, зимой остров приходит в некое самосозерцательное запустение, погружается в то тихое и размеренно-неторопливое состояние, в котором я и застал его на предрождественской неделе.

Сбитые из струганых досок рождественские киоски на виа Камерелле были уже закрыты, и некоторые из них начали разбирать, снимая иллюминацию: все закупили все необходимое для Рождества.

Моя гостиница, расположенная на виа Трагара, называлась “Ла Чертозелла”, что на русский можно перевести как “скиток” или “келейка”, и оказалась вполне соответствующей своему названию. Три ее здания, расположенные уступами, полностью пустовали. Кроме трех благожелательных и предупредительных тетушек в ней никто больше не обитал. Во дворе росли апельсины, лимоны, мандарины и другие цитрусовые, все увешанные спелыми плодами.

По вечерам с гостиничного балкона были хорошо видны две планеты: вверху — серебристая Венера, прямо напротив, над самым морем, — розоватый Марс. Ясными ночами грозди созвездий выпукло свисали по обе стороны Млечного Пути: пара Медведиц, Кассиопея, пояс Ориона и многие другие, чьи очертания я давно разучился различать.

ostrov

II

Ненавижу бытописательство и бытописателей! Да видно, и мне поневоле придется впасть в этот грех. Но я постараюсь хотя бы перемежать свои непосредственные наблюдения разнообразными отступлениями о том о сем, чтобы не было скучно.

Ну что же, начну с Фаральонов. Спускаясь к ним по извилистой дорожке, я то и дело от нее отступал. Отклонившись влево, влезал на высокую отвесную скалу, в небольшой расщелине которой когда-то, судя по сложенным рядком камням, была келья монаха-отшельника. Неплохой вид, надо заметить, из нее открывался: вершины Фаральонов прямо напротив, а за ними голубая гладь. Чуть ниже, отклонившись вправо, увиел остатки то ли какого-то природного сооружения, то ли некоего творения рук человеческих, определить изначальное предназначение которого было крайне затруднительно. Это нечто представляет собой довольно внушительный навес из крепко сбитого песчаного монолита, по фактуре похожего на античный цемент, из которого торчат, свисая прямо над головой, довольно увесистые камни, выковырнуть которые невозможно, настолько плотно они сидят. Словно огромная верхняя челюсть допотопного животного с остатками зубов выпирает из-под земли, омываемая дождем, овеваемая ветром.

Внизу дорожка разветвилась на две: одна повела нараво к пустынному каменистому пляжу, другая — прямо к бухте, отгороженной от моря первым и самым крупным, не отделившимся от острова, Фаральоном ростом в  111  метров. Летом, судя по всему, здесь укромный приют для лодок и небольших яхт, заповедный уголок для купальщиков и ныряльщиков, а зимой — ни души на вылизанной языками волн почти нагладко каменистой поверхности берега.

Попробовал воду — купаться можно, градусов двадцать. Но море настолько неспокойно, что лучше не лезть, дабы не изувечиться.

Говорят, во втором Фаральоне есть сквозное отвертие, которое можно увидеть только с воды, а на третьем, самом дальнем, водится уникальный вид голубых ящериц, нигде больше на земле не встречающийся. Возможно, хотя в то, что не видел сам, поверить довольно трудно. Справа от неотпочковавшегося Фаральона есть еще одна небольшая скала с ведущей на ее плоский верх средневековой лестницей, теперь полуразрушенной. Подниматься по ней я тоже в одиночку не решился. Не хотелось в самом начале переломать ноги и пролежать оставшуюся неделю в гипсе. Видимо, там когда-то была небольшая крепостица или отшельнический скит. Сверху я высмотрел остатки сложенных из грубых камней стен и круглого жилища, а также нечто вроде колодца, который, как я понял, скорее был выводным отверстием для нечистот. А пресную воду и пищу тамошние аскеты принимали, видимо, по веревке с воды.

В самом углу выглаженной прибоем пристани я заметил традиционную римскую напольную кладку елочкой, практически вылизанную волнами, и стеновой цемент с каменистыми вкраплениями, вероятно, времен Октавиана или Тиберия. А что? Хорошее место для римской купальни и вообще для одинокого отдыха. А может, это руины одной из Тибериевых вилл?

На склоне, поросшем разнообразными видами хвойных, я то и дело ловил себя на ощущении: пахнет грибами. Но никаких грибов как будто не наблюдалось. Уже на обратном пути, при подъеме, когда идти пришлось медленно, прямо у дорожки я нашел довольно крупный душистый масленок (по-итальянски — boleto giallo ) с коричневой суховатой шляпкой. Ага, значит, все-таки я не ошибся со своим чутьем.

Другой гриб неведомой мне породы я увидел уже наверху. Сладковатый с приятной тухлинкой душок, похожий на запах какого-то хорошего плесневого сыра, заставил остановиться и оглядеться. Слева от дорожки росли три странных гриба, темно-зеленая шляпка на молочно-белой ножке одного была полностью съедена довольными мухами, у другого — наполовину, а третий стоял целехонек, видимо, только-только вылупился из яйцевидного кокона грибницы.

У меня не было с собой фотоаппарата. Перестал с определенного времени брать, чтобы не отвлекаться от прямого восприятия и по возможности удерживать яркие образы и впечатления только в памяи. На Капри я об этом не раз пожалел, потому что все-таки есть вещи, осознание и понимание смысла и предназначения которых приходит в голову не сразу, а уже по прошествии времени, и тут вдруг выясняется, что какие-то детали ты упустил или недоразглядел.

Узнать больше о книге: http://www.corpus.ru/products/ocharovannyj-ostrov.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=746298
Купить электронную версию на ЛитРес: http://www.litres.ru/vladimir-sorokin/andrey-rubanov/viktor-erofeev/german-sadulaev/zahar-prilepin/eduard-limonov/andrey-astvacaturov/gennadiy-kiselev/sergey-gandlevskiy/uriy-mamleev/ocharovannyy-ostrov-novye-skazki-ob-italii/
логотип, Издательство Corpus

Чтение на выходные: "Сибирской дальней стороной. Дневник охранника БАМа. 1935-1936" Ивана Чистякова

Сегодня у нас почти нет воспоминаний тех, кто работал на строительстве БАМа. Оставлять документальные свидетельства об этом было крайне опасно, так что дневник Ивана Чистякова стал фактически единственным свидетельством того, что происходило в середине 1930-х годов во время работ на Байкало-Амурской магистрали. Мы публикуем отрывок из этой уникальной книги.

BAM

29 [января]

Простыла шея. Ни согнуться, ни повернуться. Бо- лит голова и насморк. Съездил на 13-ю и 14-ю подкомандировки. К. о. Сивуха гонит галопом своего серого, а мой черт не дает выйти вперед, храпит, ведет ушами и рвется. А на душе так пусто, что самому жутко. Кажется, что кругом не живой нормальный мир, а что-то странное, неземное, где я хотя и живу, могу мыслить, но не выражать вслух свои мысли. Двигаюсь, но все это ограничено. Надо всеми моими деяниями тяготеет меч Ревтрибунала. Всегда связан морально: то нельзя, другое нельзя, и чувствуешь себя вместе с обществом душевно, но отделен непреодолимой, хотя и хрупкой перегородкой. Чувствуешь свою силу и в тоже время бессилен и слаб - ничтожен. Безнадежность и апатия, почти отчаяние неосуществимости многого. Ходишь по тропам этого мира вслепую, не зная, что можно и чего нельзя. А мысль что бурав сверлит мозг: “Надолго это? Неужели на всю жизнь? Впереди десять лет жизни, и их не дают прожить по-человечески. Неужели отчаяние? Приходится бороться за мелочи: баня, сахар, спички, чистое белье и многое-многое другое. А тепло, дрова - это достается чуть ли не ценой жизни. Мы же, охрана, бессильны.

30 [января]

Проходит чистка стрелков. Лучших оставляют. На этом примере надо учиться. Надоело писать о безобразиях и о плохом. Но что хорошего можно отметить? Разве привезенную политруком белую булку? Составляешь месячный отчет, отчет бамовский, не без туфты. Как будто и дела особого нет, а за делом весь день. К вечеру что-то знобит. Сидишь в шинели у буржуйки, а голова налита свинцом. На случай болезни ни врача, ни медикаментов. Пока да что.

31 [января]

Январь кончился безрадостно и горько. Так же кончатся февраль, март и т. д. Так кончится вся жизнь в БАМе. Сегодня солнце порадовало теплом. Немного пригревает, ну и хорошо. Кашель и головная боль. Постараюсь пересилить. Надо бы сходить на охоту, но как по- зволит самочувствие? С калужанки скинули тюк з/к. Ну и что ж, ничего не будет. А они пропьют мешок крупы, сахару или еще чего. Спасибо и на этом скажут, не забывает власть советская нас и здесь.

1/II

Сравнительно тепло. Результат генповерки - нет одного человека; куда делся и когда, не известно. Поднимают в час ночи, встречайте нач. 3-го отдела. Иду со стрелком на Улетуй. Тихо, без шума прошел поезд. Сижу весь день и читаю газеты. Жить стало лучше, жить стало веселей! Где это, спрашиваю я. Уж не у нас ли в БАМе? У нас доедаем последнюю сушеную картошку. Мы пока что живем теоретически газетным материалом. Попробуй, скажи истинное положение вещей, всыпят, закашляешься. Скорей бы сдали перегон. Все же лучше не читать газет, иначе можно сойти с ума. Но почему же? Почему меня выбрали для БАМа? Почему Доронина? День заметно прибавился. Скорей бы тепло! Буду рисовать, может быть, забудусь.

2 [февраля]

Ждем с утра пешеходов БАМа. Идут из Свободного во Владивосток в противогазе, с ними собака Джим. Идут в валенках. В спортивном мире давно установлено, что валенки абсолютно не спорт. обувь. Меня мало интересует это мероприятие, когда личная жизнь не жизнь, а жестянка. Дал им несколько советов полезных, проводил до Журавлей, но все же позавидовал, потому что они все же на много дней избавлены и от набегов, и от БАМа, а разве это плохо?

3 [февраля]

Два стрелка клюнули. Ну и что же, так, пожалуй, и надо. Ведь все мы в целом ни в чем не видим отрады. Да и нет ничего. Сеченая крупа да мясо. Кто находит развлечение в театре, которого у нас нет. Кто еще в чем. А кто и в вине, благо его покупай, сколько хочешь. Поневоле запьешь. Может быть, мне только кажется, но как будто стало теплей, да и солнце ярче. Иду с политруком на Журавли, а он откровенно жалуется на жизнь. Я его вполне понимаю и сочувствую. Скрывать тут нечего, плохо так плохо. Ну, мало денег, у нас можно послужить годика три. Подзаработаешь деньжат, да и домой, женись после армии. Справить можешь кое-что. А нам? Нам жить надо. Пока в голове один способ уволиться. Заявление с описанием всех прелестей. Но время покажет. Может быть, и случай подвернется, а он бывает всегда, везде и для всех. День стал заметно длинней.

Узнать больше о книге: http://www.corpus.ru/products/sibirskoj-dalnej-storonoj.htm
Купить книгу в магазине "Москва: http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=745350
Купить электронную версию на ЛитРес: http://www.litres.ru/ivan-chistyakov/sibirskoy-dalney-storonoy-dnevnik-ohrannika-bama-1935-1936/
логотип, Издательство Corpus

Вышел новый детектив Арнальда Индридасона "Пересыхающее озеро"

tnw210-tnw296-Indridason-Ozero-1000.jpg

В Corpus’е новинок — детективное пополнение. Вышел захватывающий шпионский роман «Пересыхающее озеро», написанный исландцем Арнальдом Индридасоном. В Европе Индридасон хорошо известен и его очень любят: он настоящий мастер рассказывать истории и пробуждать искреннее сопереживание даже в самых скупых на эмоции людях. Историк по образованию, в прошлом журналист и кинокритик, он опубликовал свою первую книгу в 1997-м и сразу получил признание. Серия его романов, посвященных инспектору Эрленду из Рейкьявика, была отмечена множеством наград и премий. В издательстве Corpus вышли уже три книги из этой серии: "Трясина", "Каменный мешок" и "Голос".

«Пересыхающее озеро» начинается с того, что озеро около Рейкьявика... пересыхает. После землетрясения уровень воды в нем падает, обнажая дно. А на дне — скелет с пробитым черепом. К костям привязано что-то вроде переговорного устройства советского производства. Инспектор Эрленд, оказавшийся в отпуске неподалеку, с собачьей страстью детектива-фаната берет след.

Криминальные изыскания уводят его в эпоху Холодной войны, когда исландские студенты левого толка посылались учиться в Восточную Германию — рай обетованный для начинающих коммунистов. Как выясняется позже, рай кишел шпионами и стукачами, а пребывание там превращалось в кошмар, полный предательств и убийств. Положение дел тянуло на международный скандал.

Индридасон со смаком изображает все хитросплетения шпионской жизни и подпольной политической деятельности студентов-исландцев. Пропавшие люди и углубление в историю Исландии — главные темы многих его книг. Однако «Пересыхающее озеро» начинает сильно выбиваться за рамки детективного жанра, когда мы узнаем, что у детектива Эрленда, оказывается, у самого в далеком детстве бесследно исчез младший брат. И перед нами уже не опытный и непоколебимый профессионал, а человек среднего возраста, которому нельзя отказать в угрюмстве и который на самом деле очень одинок. Он, к тому же, разведен и никак не может наладить отношения со своими двумя детьми. В описании Эрленда и проявляется дар Индридасона пробуждать человечность.

Структура этого очень настроенческого повествования безупречна. Индридасон, как и полагается всякому хорошему автору детективов, ловко держит читателя в напряжении до самых последних страниц. А читатели по всему миру уже давно знают, что погружаться в его книги и разгадывать его загадки — одно чистое, неразбавленное удовольствие.
логотип, Издательство Corpus

В серии "Элементы" вышла "Лестница жизни" Ника Лейна

Lane-Lestnitsa-ljplus

«Лестница жизни: десять величайших изобретений эволюции» — еще одна долгожданная книга серии «Элементы». В 2010-м ее автор, британский биохимик Ник Лейн удостоился престижной премии Королевского общества за лучшую научно-популярную книгу. И недаром — эти шестьсот страниц трепетного погружения в историю всего живого воодушевят кого угодно.
Больше всех, увидев этот труд, обрадовался бы Дарвин. Лейн не пытается оригинальничать и по умолчанию принимает естественный отбор как главную движущую силу. Но он говорит языком новых открытий, который лишь недавно дал возможность перейти от теорий к формированию динамичной, подробной картины жизни. И это совсем не похоже на сухое расхаживание с указкой вдоль школьной доски — автор сам беспрестанно удивляется, распутывая головоломки.

Лейн сбивает из убедительных аргументов этакую научную лестницу Иакова, стоя на последней ступеньке которой мы, как всегда, задаемся вопросом «Кто я и откуда?» и по-детски вытягиваем шею в надежде рассмотреть, что там, дальше-то. А он в это время страхует, крепко держась за основание. И надо сказать, ему мастерски удается сдерживать лавину открытий, сделанных генетиками в последние десятилетия.
Ученый сам признается, что замахнулся на какую-то огромную область: он хочет «пройти жизнь вдоль и поперек, от самого ее зарождения в глубоководных гидротермальных источниках до возникновения человеческого сознания, от крошечных бактерий до гигантских динозавров». Он фиксирует кульминации драмы и берется обсуждать только те темы, которые обладают «культовым статусом»: происхождение жизни, ДНК, фотосинтез, эволюция сложных клеток, половое размножение, зрение, движение, теплокровность, сознание и смерть. Каждой из этих тем хватило бы на книгу, но тут получилось весьма элегантное целое.

Эта книга — о жизни, которая превратила огромный огнедышащий камень в живой сине-зеленый шарик, окруженный бесконечной пустотой. Этакий взгляд из космоса, смягчающийся при виде хрупкой красоты планеты, которую мы все вместе — с вулканами, водорослями и британскими учеными — столь вдохновенно меняем на протяжении тысячелетий.




 
логотип, Издательство Corpus

НОТА. Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме Олега Дормана

Дорогие друзья,

11 октября в издательстве Corpus выйдет новая книга Олега Дормана, автора ставшего уже настоящей легендой "Подстрочника". Книга "Нота. Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме Олега Дормана", как следует из самого названия, тоже сделана по одноименному фильму. Разница в том, что, в отличие от "Подстрочника", в книгу вошло намного больше материалов, чем в полуторачасовой фильм. Дорман снимал Баршая в течение 10 дней, поэтому в книге Рудольф Борисович рассказывает много больше, чем в фильме.

Вся информация о книге и ее авторе есть на сайте издательства Corpus.

Олег Дорман снял буктрейлер:


логотип, Издательство Corpus

Corpus сентябрьских книг

Собственно, и комментировать особенно нечего:

non-fiction
- автор "Подстрочника" Олег Дорман, снявший поразительный фильм "Нота" о Рудольфе Баршае, музыкальной легенде ХХ века, теперь сделал не менее поразительную книгу, в которую вошел почти десятидневный разговор с дирижером за два месяца до его смерти;
- книга Петра Вайля и Александра Гениса "60-е. Мир советского человека" с иллюстрациями Вагрича Бахчаняна;
- новая книга Льва Рубинштейна, в которую вошли тексты разных лет;
- очередная научно-популярная книга из серии "Элементы", которую мы издаем совместно с Фондом "Династия".

93.07 КБ164.87 КБ109.08 КБ45.56 КБ

fiction
- первая книга из новой серии "Не только Скотленд-Ярд: частный сыск и частная жизнь", в которую войдут романы блистательной англичанки Дороти Сэйерс с Питером Уимзи и Гарриэт Вэйн в главных ролях;
- роман Барбары Кингсолвер, герой которого дружит с Фридой Кало, смешивает краски для Диего Риверы и служит секретарем у Льва Троцкого, а дело происходит в Мексике;
- новый роман Джонатана Троппера, в котором все кончается хорошо;
- суровый и затягивающий роман шведки Анны Йоргенсдоттер для любителей психологической прозы.

160.04 КБ99.22 КБ93.88 КБ97.26 КБ