Издательство CORPUS и его книги

Чтение на выходные: "Кентерберийские рассказы", Питер Акройд
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Питер Акройд, прославленный английский прозаик, непревзойденный мастер литературных биографий; среди них и жизнеописание английского поэта ХIV века Джеффри Чосера, автора всемирно известных "Кентерберийских рассказов". Эта поэма — мозаика из удивительных историй: бытовых, романтических, религиозных, поведанных паломниками, которые держат путь из Лондона в Кентербери. Сегодня мы предлагаем вам прочесть отрывок из этого величайшего произведения Чосера в переложении Питера Акройда.

Untitled-4
ОБЩИЙ ПРОЛОГ

Здесь начинается Книга Кентерберийских рассказов

Когда мягкие, нежные апрельские ливни орошают корни всего живого, освежая пересохшую землю, питая каждый саженец и каждый сеянец, тогда и род человеческий пробуждается с радостью и надеждой. Западный ветер выдувает из города все зловоние, а за городскими стенами в полях возрастают посевы. Как приятно после напрасной зимней поры вновь услыхать на улице птичий гомон! Даже деревья — и те будто купаются в пении. Наступила пора обновления, пора общего выздоровления. Солнце уже наполовину прошло через созвездие Овна — такое время благоприятно для сухожилий и для сердца. Эта часть года — самая благоприятная для путешественников. Потому-то честной народ так и рвется пуститься в паломничество. Пилигримы отправляются к дальним берегам, в чужие города, стремясь припасть к благодатным мощам и святыням. А у нас, в Англии, многие совершают паломничество в Кентербери, к усыпальнице святого и блаженного мученика Фомы. Они стекаются туда изо всех графств, чтобы исцелиться от недугов и обрести успокоение.

Так случилось, что в апреле я оказался в Саутуорке. Я остановился там в харчевне “Табард” и оттуда собирался отправиться в Кентербери, чтобы поклониться останкам святого. Однажды вечером в гостинице появилось еще двадцать девять путников — и, к моей великой радости, все они тоже оказались паломниками, направлявшимися в Кентербери. Они приехали из самых разных мест, и жизненные пути у них были разные, но цель сейчас у всех была одна. Гостиница была просторна и удобна, там каждому нашлось местечко, и вскоре мы все сдружились между собой. Мы вместе пили эль и вино и договорились, что в путь отправимся тоже вместе. Как это должно быть забавно — дружно ехать в такой веселой компании! Перед заходом солнца мы условились, что соберемся на рассвете следующего дня и отправимся в путь по паломнической дороге.

Однако, пока наше путешествие еще не началось, я хочу представить вам всех, кто составил нашу компанию. Если я опишу их звания и внешность, то, пожалуй, вы будете иметь какое-то представление и об их характерах. Ведь платье и общественное положение зачастую указывают на внутренние качества человека. Начну я с Рыцаря.

РЫЦАРЬ, как вы сами, наверное, догадываетесь, был человеком состоятельным и мужественным. С самого начала своего воинского поприща он сражался за правду и честь, за свободу и достоинство. Он выказал доблесть во многих землях; он побывал повсюду: и в христианском мире, и в басурманских странах, — и всюду его восхваляли за храбрость в бою. Он воевал в Александрии, когда этот город отбивали у турок; снискал высшие почести у всех рыцарей Пруссии; участвовал в набегах на Русь и на Литву. Он отличился в Гранаде, в Марокко и в Турции. Где он только не побывал в своих странствиях, где только не одерживал побед! Он сражался на пятнадцати войнах, бился на трех турнирах. Однако все эти подвиги совершал он не из тщеславия, а из любви к Христу. Его меч направляло благочестие. Себя он почитал лишь орудием Господа.

Потому-то, несмотря на свою славу бесстрашного храбреца, он оставался скромным и благоразумным. Мягкостью манер он походил скорее на девицу, никогда не божился и не сквернословил. Никогда никому не дерзил, не разговаривал свысока. То был сам цвет рыцарства, раскрывшийся в вешнюю пору года; то был истинный благородный герой. Видите, каков он собой? На нем были не латы, не броня, а плащ из грубой ткани, подобающий скорее монаху, нежели солдату; плащ совсем побурел от ржавчины — ведь рыцарь долго носил его под кольчугой. Ехал он на добром коне, но и тот не был увешан нарядными колокольцами или дорогими попонами. Это был конь, какой и положен простому пилигриму. Рыцарь поведал мне, что недавно вернулся из похода, чтобы вновь принести обет верности. Потом он стал расспрашивать обо мне — откуда я сам и в каких краях бывал, — но я быстренько перевел разговор на другую тему.

С ним вместе путешествовал его сын, молодой СКВАЙР, оруженосец, крепкий и бодрый юноша, тоже мечтавший сделаться рыцарем. Росту он был среднего, зато силен и подвижен. Говорят, будто по волосам можно судить о здоровье человека; чем он мужественнее, тем гуще у него волосы. У сквайра плотные светлые кудри ниспадали на шею и рассыпались по плечам. Лет ему было около двадцати, а он уже успел поучаствовать в конных походах в Северной Франции. Там за короткое время он заслужил уважение своих товарищей, хотя на самом деле юноша мечтал произвести благоприятное впечатление на одну прекрасную даму. Я так и не узнал ее имени. Плащ сквайра был расшит цветами — белыми, красными и синими; казалось, на плечи себе он накинул целый цветущий луг. Он носил короткий камзол с широкими рукавами, подобавший людям его звания. Он отлично ездил верхом — легко и ловко, как прирожденный наездник. И всегда пел или играл на флейте. Он сочинял песни, а еще, как я узнал, умел биться на турнирах, писать, рисовать и танцевать. Все тонкости человеческого обхождения давались ему сами собой. Вокруг него всегда словно царил месяц май. У него имелась веская причина для приподнятого настроения: он был так страстно влюблен, что едва ли спал по ночам; он почти не смыкал глаз, словно соловей. Но при этом он никогда не забывал о хороших манерах. Его обучили всем правилам вежливого поведения, и за столом он любезно разрезал мясо для своего отца. Разговаривая со мной, он снимал шляпу; он не смотрел в землю, а глядел прямо мне в глаза, не размахивал руками и не шаркал ногами. Вот поистине хорошие манеры.

С Рыцарем ехал всего один слуга, ЙОМЕН, одетый, как и положено, в плащ зеленого сукна с капюшоном. Зеленый цвет символизирует преданность и служение. К поясу у него был приторочен пучок стрел — острых и блестящих, изящно оперенных павлиньими перьями, а в руке он держал лук. Он умело ухаживал за своим снаряжением: оперение было опрятным, стрелы метко били в цель. Волосы его были коротко острижены, а смуглое лицо походило на копченый окорок. На правом боку у него был меч и небольшой щит, а руку защищала блестящая гарда. На левом боку он носил зачехленный кинжал с богато украшенной рукоятью и острейшим лезвием. То был молодой человек, в любой миг готовый к битве. Но на его плаще поблескивал серебряный значок с образом святого Христофора — покровителя странников и лучников. Я догадался, что этот йомен, когда не носил воинского облачения, служил лесничим в поместьях Рыцаря. У его бедра с широкого зеленого пояса свисал охотничий рожок. “Я часто видел такие рожки в лесах и пущах”, — сказал я ему. “Да, — ответил он, — мы трубим в них, чтобы поднять оленя”. И поскакал прочь. Он не был охоч до болтовни.

Впереди него, конечно, ехала АББАТИСА. Это была образцовая монахиня, не кичившаяся чрезмерной набожностью. Она была скромна и дружелюбна и во время нашего путешествия то и дело поминала святого Элигия; поскольку этот святой считается покровителем лошадей и кузнецов, она, призывая его, должно быть, желала нам всем доброго пути и отменной скорости. Пожалуй, стоило спросить ее об этом. Звали ее мадам Эглантина, она благоухала розой эглантерией или жимолостью. Она превосходным голосом напевала молитвы, выразительно и звучно произнося слова божественной литургии. По-французски она говорила очень даже неплохо, хотя выговор ее больше отдавал Боу, чем Парижем. Но кому какое дело, если мы не говорим по-французски точь-в-точь как сами французы? Они ведь нам больше не господа. Теперь даже в парламенте заговорили по-английски. За столом Аббатиса держалась лучше всех. У нее изо рта никогда не выпадали куски мяса, она не окунала руки в подливу по самый локоть, и ни одна капля этой подливы не падала ей на груди — да простит она меня за вольное слово. Губы она обтирала так опрятно, что после нее на краю кубка никогда не оставалось сальных пятен; она никогда не хватала с жадностью куски еды со стола. Она знала, что по застольным манерам можно судить об образе жизни человека. Иными словами, она превосходно держалась и в обращении со всеми была дружелюбна и мила. Она старательно подражала аристократичным манерам и всегда сохраняла достоинство; она считала, что вполне достойна уважения, и потому вправду его заслуживала.

В ее чуткости можно не сомневаться. Она была так сердобольна, что плакала всякий раз, как видела мышку в мышеловке, — от одного вида крови принималась она охать и стонать. Против устава своего ордена, она держала при себе маленьких собачек и кормила их жареным мясом, молоком и лучшим белым хлебом. Она глаз с них не спускала, боясь, как бы они не угодили под копыта лошади и как бы их не пнул с досады попутчик-пилигрим. Тогда бы, можно не сомневаться, она и вовсе изошла слезами. У нее ведь было такое доброе, отзывчивое сердце. Вы и сами наверняка видали аббатис, но эта дама была поистине образцовой настоятельницей! Плат на ее голове был повязан так умело, что лицо можно было рассмотреть как нельзя лучше: правильный нос, глаза, сиявшие, как венецианское стекло, нежный ротик — мягкий и алый, будто вишня. Она оставила и лоб открытым — в знак искренности. Плащ на ней был сшит по фигуре и украшен тонкой вышивкой, а на запястье красовались коралловые четки с зелеными бусинами. И это было не единственное ее украшение. Еще был золотой браслет, увенчанный большой буквой “A”, а под ней, буквами помельче, латинский девиз: “Amor vincit omnia” — “Любовь всё побеждает”. Вероятно, речь шла о любви к Богу. Об этом я ее тоже позабыл спросить. Пожалуй, она относилась ко мне несколько настороженно — порой я ловил на себе ее озадаченный взгляд. Рядом с ней ехала монахиня, исполнявшая обязанности капеллана, и еще три церковнослужителя, о которых мне мало что удалось узнать. Это были обычные церковнослужители.

Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/the-canterbury-tales.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=754385

Чтение на выходные: "Рим" Роберта Хьюза.
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Роберт Хьюз, бывший арт-критик журнала Time, знает Рим как свои пять пальцев. Он бывал в нем не раз, и ему хорошо знакомы места, о которых ничего неизвестно даже опытным гидам. Его книга "Рим. История города: его культура, облик, люди" способна стать интеллектуальным путеводителем для тех, кого интересуют не только достопримечательности итальянской столицы. Сегодня мы хотим предложить вам отрывок из книги.

Ancient-Rome

Некоторых форм политической организации, заложенных этрусками, в общих чертах придерживались и первые римляне, начиная (если верить легенде) от Ромула и заканчивая ранней республикой. Они сохранили институт монархии с опорой на патрициев, или аристократию. Однако царский сан не наследовался, поскольку абсолютно первостепенной и важнейшей функцией царя были его обязанности военачальника, его избирали голосованием (в котором, правда, не участвовали простолюдины). Как верховный жрец государства он должен был распознавать волю богов, гадая по полету птиц и внутренностям животных. Кроме того, в его ведении были налогообложение и военная мобилизация. Он был главнокомандующим. Из всего этого складывалась его исполнительная власть — империй, — которая была тесно взаимосвязана с деятельностью его совещательного органа — cената, состоящего исключительно из свободных граждан с положением; бедняки, ремесленники или вольноотпущенники (то есть бывшие рабы) туда не допускались. По обычаю каждый патриций пользовался услугами своих “клиентов” из плебеев — людей низшего класса, например, вольноотпущенников или иностранцев, которые служили ему, получая взамен пусть и незначительное, но все-таки участие в общественной жизни. Отношения патрона и клиента впоследствии оказались в истории Рима такими же долговечными, как отношения хозяев и рабов.

Монархия в Древнем Риме изжила себя довольно быстро. В V — начале IV в. до н.э. аристократия одержала верх и разделила права и обязанности, прежде принадлежавшие царю, между двумя консулами, которые были наделены равными полномочиями. Любое важное государственное решение принималось только с их обоюдного согласия. Каждый консул, иначе называемый “претором”, избирался сроком на один год, получая на это время полную военную, гражданскую и религиозную власть. В случае необходимости единоличная власть могла быть снова сосредоточена — на строго определенный период в полгода — в руках диктатора, но прибегали к этому политическому средству нечасто, и никто не стал бы приравнивать диктаторскую власть к царской или путать их.

Основу римского общества составлял средний класс, привлеченный возможностью жить и работать в городе, который постоянно роси осваивал новые территории. А натиск Рима продолжался: скажем, в 449 г. до н.э. он присоединил значительную часть территории сабинов; в то же время он находился в более или менее непрерывном противостоянии с племенами вольсков, которые пытались отрезать Лацию выход к морю, но потерпели поражение. Римляне справедливо считали важным сохранять контроль над обоими берегами Тибра и над его устьем. Самая серьезная угроза в V в. до н.э. пришла с севера: враждебные галлы, которые начали по частям захватывать Этрурию. Один из набегов, приблизительно в 390 г. до н.э., привел галлов в самый Рим, хотя и ненадолго. (По легенде, отряд галльских разведчиков увидел человеческие следы на отвесной скале у храма Карменты на Капитолийском холме и пошел по ним, передвигаясь так бесшумно, что ни одна собака не подняла лай. Они собирались уже напасть врасплох на римский гарнизон, стоявший на вершине холма, но потревожили гусей, посвященных Юноне, которых держали на вершине Капитолия. Гусиный гогот и хлопанье крыльев подали сигнал тревоги защитникам города, и атака галлов была отбита.)

Потребность в мощных вооруженных силах для обороны от галлов и прочих врагов повысила ценность плебеев для Римского государства, которое одни патриции защитить не могли, особенно учитывая, что территория его продолжала увеличиваться путем завоеваний и заключения союзов. В 326 г. до н.э. римские владения составляли 10 тысяч квадратных километров; к 200 г. до н.э. — 360 тысяч; к 146 г. до н.э. — уже 800 тысяч, а к 50 г. до н.э. — около двух миллионов. Город на Тибре уверенными шагами двигался к господству над всем исследованным миром.

Учитывая растущее военное и экономическое значение плебеев при их низком положении, неудивительно, что они стали выдвигать свои требования. Именно тогда появился институт народных трибунов, ослабивший непоколебимую прежде власть наследственной аристократии. Плебеи желали получить во власти своих представителей, которые отстаивали бы их интересы, и несколько таких людей были назначены — они получили название “трибуны”. А власть Рима продолжала неуклонно расти. К середине iv в. до н.э. Рим поглотил все города Лация, и все латиняне получили равные социальные и экономические права римских граждан. Политический гений Рима отчасти состоял как раз в том, что, поглощая очередную политическую единицу (они назывались socii, или союзники), он даровал ее жителям все права римских граждан. По типичному соглашению — как, например, с самнитами, — племена и города, получавшие статус socius, сохраняли за собой свои территории, магистраты, жрецов, религиозные обряды и обычаи. Но это вовсе не означало демократии. Общепринятым было мнение, что государственное управление требует специальных навыков, которыми гражданину или союзнику необходимо овладеть — они не прилагались сами собой к территории и земельной собственности. И собрания плебеев редко проводились без надзора патрициев.

Римский сенат был обособлен от “народа”, то есть от большинства римлян. Однако всегда предполагалось, что между ними существует гармоничное сотрудничество, которое было увековечено в существующем с незапамятных времен официальном девизе города Рима, начертанном на его гербе (называвшемся stemma). Увенчанные греческим крестом, четыре буквы пересекают щит по диагонали сверху вниз: S P Q R. У этой аббревиатуры было множество шуточных интерпретаций: от Stultus Populus Quaerit Romam (“Глупый Народ Желает <Править> Римом”) до Solo Preti Qui Regneno (“Одни Священники Правят Здесь”), или даже — кивок в сторону продуктового рынка — Scusi, il Prezzo di Questa Ricotta? (“Извините, Почем Эта
Рикотта?”). Но означают они просто — Senatus Populusque Romanus (“Сенат и Римский Народ”).

Подавляющее большинство римлян не видело ничего дурного в тех классовых взаимоотношениях, которые развились в государстве под управлением патрициев. Исключение составляли братья Гракхи — Тиберий и Гай. Тиберий Гракх был избран трибуном в 133 г. до н.э. и попытался провести закон о переделе земли между богатыми и бедными (в пользу последних). Сомнительно, чтобы им при этом двигало чистое бескорыстие. Похоже, что меры, предложенные Тиберием, скорее имели своей целью завоевать расположение большинства плебеев и таким образом упрочить собственную власть. Как бы то ни было, патриции крепко ему это запомнили, и, когда Тиберий решился на беспрецедентный шаг, выдвинув свою кандидатуру на второй трибунский срок, они подняли восстание, в ходе которого трибун был убит. Во многом похожая судьба постигла его брата Гая, который был также избран трибуном в 121 г. до н.э. и попытался провести законы, наделявшие плебейские собрания большей властью, а нуждающихся — дешевым зерном. Патриции-землевладельцы пришли в ужас от подобных идей и устроили самосуд над Гаем Гракхом и несколькими тысячами его единомышленников. В вопросах классовых интересов Римская республика действовала без колебаний.

hughes

Узнать о книге: http://www.corpus.ru/products/rome-personal-visual-and-cultural-history.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=753522
Купить книгу на ozon.ru: http://www.ozon.ru/context/detail/id/28881236/

Чтение на выходные: "Большое путешествие", Агата Кристи
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
В книге "Большое путешествие. Вокруг света с королевой детектива" собраны письма Агаты Кристи домой – с рассказами о морской болезни и серфинге, о тропических лесах и молочных фермах. А также –  емкие, живые и точные описания людей, с которыми писательница встречалась во время поездки. Сегодня мы публикуем небольшой отрывок из этой книги.

Christie-Grandtour-1000

Из Южной Африки мы поплыли в Австралию. Путешествие выдалось длинным и довольно-таки мрачным. Я никак не могла понять, почему, как объяснял капитан, кратчайшийпуть в Австралию — спуститься к полюсу и снова подняться. Капитан рисовал схемы и в конце концов убедил меня, но трудно все время помнить о том, что земля круглая и приплюснута у полюсов. Как-то в жизни этот географический факт все время ускользает от внимания. Солнца мы почти не видели, но в целом плавание оказалось спокойным и приятным.

Никогда не понимала, почему, рассказывая о странах, не упоминают о том, что по приезду буквально бросается в глаза. При слове “Австралия” я представляла себе стаи кенгуру и обширные пустоши. Больше всего меня в Мельбурне поразил непривычный вид растительности и то, как австралийские камеденосные деревья меняют пейзаж. Деревья я почему-то всегда замечаю первыми в любой местности, ну и еще очертания холмов. Мы привыкли, что в Англии у деревьев темные стволы и светлая листва. В Австралии все оказалось наоборот: светлая серебристая кора и более темные листья. Такое ощущение, будто видишь негатив, который полностью меняет облик пейзажа. Еще меня поразили попугаи ара: синие, красные, зеленые, порхают большими стаями. Яркие, как драгоценные камни.

В Мельбурне мы пробыли недолго, ездили оттуда по окрестностям. Одна такая поездка запомнилась мне из-за гигантских древовидных папоротников. Я совсем не ожидала встретить в Австралии эти тропические растения, поэтому от их вида у меня буквально захватило дух. Еда же оставляла желать лучшего. Кроме гостиницы в Мельбурне, где нас кормили очень вкусно, питались мы в основном невероятно жестким мясом или индейкой. Санузлы тоже оказались несколько неудобными для человека викторианского воспитания. Наших дам вежливо проводили в уборную, посреди которой стояли два ночных горшка, готовые к использованию по назначению. Никакого уединения, и к этому, конечно же, привыкнуть было трудно…

Untitled-2

В Австралии я допустила неловкость, которую потом повторила в Новой Зеландии. Обычно в разных городах, где нам довелось побывать, членов миссии принимал мэр или глава торговой палаты, и на первом таком обеде я безо всякой задней мысли села возле мэра (или какого-то другого высокопоставленного лица). Ко мне подошла незнакомая пожилая дама и с кислой миной проговорила: “Мне кажется, миссис Кристи, вам лучше сесть возле вашего мужа”. Пристыженная, я поспешила занять свое место возле Арчи. Оказывается, на подобных приемах принято, чтобы жены сидели рядом с мужьями. В Новой Зеландии я опять забыла про это правило, но уж после этого всегда помнила, где мое место, и садилась только на него.

В Новом Южном Уэльсе мы заехали на ферму, которая называлась, кажется, Янга. Мне запомнилось огромное озеро с черными лебедями. Очаровательная картина. Здесь же, пока Белчер и Арчи отстаивали интересы Британской империи, занимались делами, связанными с миграцией в пределах империи, важностью торговли в империи и так далее и тому подобное, я была предоставлена самой себе и с удовольствием просидела весь день в апельсиновой роще. У меня был удобный шезлонг, светило солнце, и я съела порядка двадцати трех апельсинов, причем выбирала самые лучшие. Спелые апельсины прямо с дерева — самое вкусное,  что только можно себе представить. Я узнала о фруктах много нового. К примеру, раньше я была уверена, что ананасы растут на деревьях. Представьте себе мое удивление, когда выяснилось, что огромное поле, которое я приняла за капустное, на самом деле оказалось ананасным. Я даже немного расстроилась, что такие восхитительные фрукты так прозаически растут.

Одну часть пути мы проделали на поезде, другую — значительную — на машине. Путешествуя по этим бескрайним равнинам, где до самого горизонта глазу не за что зацепиться, кроме виднеющихся кое-где ветряных мельниц, я осознала, до чего это страшно и как легко тут заблудиться — “потерять ориентацию”, как говорят в Австралии. Солнце так высоко над головой, что непонятно, где север, где юг, где запад, а где восток. По каким-то заметным объектам на местности сориентироваться невозможно: их просто нет. Я и представить не могла, что существуют зеленые, поросшие травой пустыни. Мне казалось, что в пустыне непременно полно песку. Причем там, среди барханов, куда больше ориентиров, по которым можно найти дорогу, чем здесь, на австралийских пастбищах.

Мы приехали в Сидней, где очень весело провели время. Я слышала, что в Рио-де-Жанейро и в Сиднее самые красивые гавани в мире, но сиднейская гавань меня разочаровала. Наверно, потому, что я слишком многого ждала. К счастью, в Рио я никогда не была, поэтому могу по-прежнему представлять себе его красоты.

Чтение на выходные: "Книга судьбы" Паринуш Сание
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Роман Паринуш Сание дважды запрещали в Иране, но тем не менее он стал бестселлером. В десяти главах уместились пять десятилетий любви, страданий, предательств, преследований и отчаяния.  Сегодня мы предлагаемвам прочитать отрывок из этой книги.

10526025_780949168594011_754212310942774398_n

В тот день, когда между Ираном и Ираком началась война, мы услышали грохот бомб и выбежали на крышу. Никто не понимал, что происходит. Одни думали, что это выступили противники революции, другие и вовсе испугались переворота. Я, тревожась за детей, побежала домой.

Так началась война, и жизнь стала еще труднее. Затемнения по ночам, дефицит многих продуктов, бензина и другого топлива не хватало, а уже наступали холода. Но всего хуже были ожившие в моем воображении ужасные образы войны.

Окна в детской я затянула черной тканью. По ночам, когда отключали электричество и звучала порой воздушная тревога, мы сидели при свече и со страхом прислушивались
к тому, что творилось снаружи. Оставайся Хамид дома, нам было бы намного легче, но, как всегда, когда он более всего нам нужен, он отсутствовал. Я не знала, где он и чем занят, но сил беспокоиться еще и за него недоставало.


Из-за нехватки бензина транспорт практически не работал. Зачастую госпожа Парвин не могла найти ни такси, ни автобуса, чтобы доехать до нас, и шла пешком.

Однажды она опоздала, и я добралась до работы позже обычного. Едва войдя в здание, я почувствовала неладное. Охранник отвернулся — не только не поздоровался, но и не ответил на мое приветствие. Там же сидели работавшие в нашей организации водители — они выглянули и уставились на меня. Пока я шла по коридору, все, кто попадался навстречу, торопливо отводили глаза, притворяясь, будто не заметили меня. Я вошла в кабинет — и застыла. Словно смерч пронесся: все ящики вывернуты прямо на стол, повсюду разбросаны бумаги. У меня задрожали ноги, что-то внутри сжималось от страха, ненависти, унижения.

Голос господина Заргара вернул меня к действительности.

— Прошу прощения, госпожа Садеги, — произнес он. — Зайдите ко мне в кабинет, будьте добры.

Молча, оглушенная ударом, я двинулась за ним — словно робот. Он предложил мне сесть. Я почти упала на стул. Он что-то говорил, но я не разбирала ни слова. Тогда он протянул мне какое-то письмо. Я машинально взяла и спросила, что это.

— Из центрального офиса Комитета по чисткам, — ответил он. — Я так понимаю… Тут сказано, что вы уволены.

Я уставилась на него. Непролитые слезы жгли глаза, тысячи мыслей осаждали мозг.

— Как это? — сдавленным голосом переспросила я.

— Вас обвиняют в симпатиях к коммунистам, в связях с антирелигиозными группировками и в пропаганде их деятельности.

— Но у меня нет никаких политических симпатий, и я ничего не пропагандировала. Я почти год была в отпуске.

— Видимо, из-за вашего мужа…

— Какое ко мне отношение имеет его деятельность? Я тысячу раз говорила, что не разделяю его убеждений. И если даже он в чем-то провинился, несправедливо наказывать за это меня.

— Это верно, — согласился господин Заргар. — Разумеется, вы можете оспорить выдвинутые против вас обвинения. Однако они утверждают, будто располагают доказательствами,
и несколько свидетелей подтвердили.

— Какими доказательствами? И что могли подтвердить свидетели? Что я сделала?

— Они говорят, что в феврале 1979 года вы привели своего мужа к нам в офис именно с целью популяризировать его коммунистическую идеологию, что вы организовали дискуссию и раздавали при этом антиреволюционные издания.

— Он заехал сюда, чтобы отвезти меня домой. Только и всего. Коллеги чуть ли не силой затащили его вовнутрь!

— Знаю, знаю. Я все помню. Мое дело — уведомить вас о предъявленных обвинениях. Вы можете официально опротестовать это решение. Но, откровенно говоря, боюсь, что и вы, и ваш муж подвергаетесь опасности. Где он сейчас?

— Не знаю. Он уехал неделю тому назад, и я не получала от него известий.

Усталая, измученная, я вернулась в кабинет за своими вещами. Слезы набухали в глазах, но я не выпускала их на волю. Не позволяла зложелателям увидеть мое отчаяние. Аббас-Али, уборщик нашего этажа, скользнул ко мне в кабинет с подносом. Вел он себя так, будто ступил на вражескую территорию. Печально оглядел меня, мою комнату и шепнул:

— Госпожа Садеги, я очень огорчен. Клянусь жизнями моих детей, я против вас ничего не говорил. Я от вас ничего, кроме доброты и внимания, не видел. Все мы очень расстроены.

Я горько рассмеялась:

— Ну да, оно и видно — и по их поведению, и по тому, что они наклепали на меня. Люди, рядом с которыми я проработала семь лет, сговорились против меня, да так ловко, им даже
не пришлось поглядеть мне в глаза.

— Нет, госпожа Садеги, все не так. Просто все очень испуганы. Вы бы ушам своим не поверили, если бы услышали, в чем обвиняют ваших подруг, госпожу Садати и госпожу Канани.
Поговаривают, что их тоже уволят.

— Не может быть, чтобы все было так плохо, — сказала я. — Вы, наверное, преувеличиваете. И даже если их все-таки уволят, то никак не из-за дружбы со мной. Это все старые счеты, старые раздоры.

Я взяла сумку, раздувшуюся от уложенных туда вещей, взяла папку с личными бумагами и направилась к двери.

— Госпожа, ради Аллаха, не вините меня! — взмолился Аббас-Али. — Отпустите мне грех!

До полудня я бродила по улицам, пока унижение и гнев не вытеснила тревога: тревога за будущее, тревога за Хамида и за детей, тревога безденежья. Инфляция все росла — как мне управиться без жалованья? Предыдущие два месяца типография не давала дохода, отцу Хамида не из чего было платить “жалованье” сыну. Голова отчаянно разболелась. Я еле дошла до дома.

— Что это ты рано? — удивилась госпожа Парвин. — А с утра припозднилась. Будешь так себя вести, тебя уволят.

— Уже уволили.

— То есть как? Шутишь, что ли? Покарай меня Аллах! Это все из-за того, что я опоздала сегодня утром?

— Нет, — сказала я. — За опоздание никого не увольняют. Не увольняют за безделье, за то, что мешают другим, за некомпетентность, за воровство или разгильдяйство, за разврат, обман или глупость. Увольняют таких, как я: тех, кто работал как мул, кто знает свое дело, кому не на что больше содержать детей. Я оказалась на примете, и меня уволили: в организации проходят чистки, она очищается.


Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/the-book-of-fate.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=752004

Чтение на выходные: "Сводя счеты" Вуди Аллена
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Чтобы развеяться, иногда бывает достаточно открыть книжку. Мы считаем, что лучшим выбором на ближайшие выходные может стать  книга Вуди Аллена "Сводя счеты". Это сборник ранних эссе режиссера и писателя, написанных им для журнала New Yorker. Сегодня мы публикуем главу из этой книги.

allen2


Моя философия

Побудительным толчком к разработке моей философской системы явилось следующее событие: жена, зазвав меня на кухню, чтобы я попробовал впервые приготовленное ею суфле, случайно уронила чайную ложку последнего мне на ногу, сломав несколько мелких костей стопы. Пришлось собрать консилиум, доктора сделали и затем изучили рентгеновские снимки, после чего велели мне пролежать месяц в постели. В процессе выздоровления я обратился к трудам самых заумных мыслителей западного мира — стопку их книг я давно держал наготове как раз для такого случая. Презрев хронологический порядок, я начал с Кьеркегора и Сартра, а затем переключился на Спинозу, Юма, Кафку и Камю.

Поначалу я опасался, что чтение окажется скучным, но нет. Напротив, меня зачаровала бойкость, с которой эти великие умы расправляются с проблемами морали, искусства, этики, жизни и смерти. Помню мою реакцию на типичное по своей прозрачности замечание Кьеркегора: “Отношение, которое соотносит себя со своим собственным “я” (то есть с собой), образовываться должно либо собою самим, либо другим отношением”. Эта концепция едва не довела меня до слез. Господи, подумал я, какой же он умный! (Сам-то я из тех людей, которые, когда их просят описать “Мой день в зоопарке”, с превеликим скрипом сооружают от силы два осмысленных предложения.) Правда, я ничего в приведенном замечании не понял, ну да и бог с ним, лишь бы Кьеркегору было хорошо. Внезапно обретя уверенность, что метафизика — это именно то, для чего я создан, я взялся за перо и принялся набрасывать первое из моих собственных рассуждений. Работа шла ходко, и всего за два вечера — с перерывами на сон и попытки загнать два стальных шарика в глаза жестяного медведя — я завершил философский труд, который, надеюсь, останется никем не замеченным до дня моей смерти или до 3000 года (в зависимости от того, что наступит раньше) и который, как я скромно верую, заслужит мне почетное место в ряду авторитетнейших мыслителей, известных истории человечества. Ниже приводится несколько небольших примеров того, что образует интеллектуальное сокровище, которое я оставляю по - следующим поколениям — или уборщице, если она появится первой.

I
Критика чистого ужаса

Первый вопрос, которым нам следует задаться, приступая к формулированию любой философской системы, таков: что мы, собственно, знаем? То есть в каком именно нашем знании мы уверены или уверены, что мы знаем, что знали его, если оно вообще является познаваемым. Или, быть может, мы просто забыли то, что знали, и теперь стесняемся в этом признаться? Декарт намекнул на эту проблему, когда написал: “Мой разум никогда не знал моего тела, хотя с ногами моими у него сложились довольно теплые отношения”. Кстати, под “познаваемым” я не подразумеваю ни того, что может быть познано посредством чувственной перцепции, ни того, что может быть усвоено разумом, но по преимуществу то, о чем можно сказать, что оно Должно Быть Познанным, или обладать Знаемостью, либо Познаемостью, — или по меньшей мере то, о чем можно поболтать с друзьями. Ну в самом деле, “знаем” ли мы Вселенную? Бог ты мой, да нам далеко не всегда удается выбраться даже из китайского квартала. Суть, однако же, в следующем: существует ли что - либо вне данной точки пространства? И зачем? И чего оно так шумит? И наконец, невозможно сомневаться в том, что одной из характеристик “реальности” является полное отсутствие сущности. Это не означает, что сущности в ней нет совсем, просто сейчас она отсутствует. (Реальность, о которой я здесь говорю, это та же самая, которую описывал Гоббс, только моя немного поменьше.) Вследствие этого, смысл картезианского изречения “Я мыслю, следовательно, существую” может быть гораздо яснее передан словами: “Глянь-ка, а вон и Эдна с саксофоном идет!” Но в таком случае, чтобы познать субстанцию или идею, мы должны в ней усомниться, и таким образом, подвергая ее сомнению, воспринять качества, которыми она обладает в конечном своем состоянии, каковое и есть подлинная “вещь в себе”, или “вещь вне себя”, или еще что-нибудь, или просто пустое место. Уяснив это, мы можем на время оставить гносеологию в покое.

II
Эсхатологическая диалектика как средство избавления от опоясывающего лишая

Мы можем сказать, что вселенная образуется субстанцией, которую мы называем “атомами”, или еще “монадами”. Демокрит называл ее атомами. Лейбниц монадами. По счастью, эти двое никогда не встречались, иначе они затеяли бы на редкость скучную дискуссию. Эти “частицы” были приведены в движение некой причиной или основополагающим принципом, а может быть, на них просто что-то упало. Главное, теперь уже ничего не поделаешь, хотя, впрочем, можно попробовать съесть столько сырой рыбы, сколько вместит душа. Все это, разумеется, не объясняет бессмертия последней. Оно также ничего не говорит нам о загробном существовании или о том, почему моему дяде Сендеру все время казалось, будто его преследуют албанцы. Причинное соотношение между первоначальным принципом (т. е. Богом или же сильным ветром) и любой телеологической концепцией бытия (Бытие) является, согласно Паскалю, “столь смехотворным, что это даже не смешно” (Смешно). Шопенгауэр называл его “волей”, однако лечащий врач Шопенгауэра утверждал, что речь тут может идти всего-навсего о сенной лихорадке. В последние свои годы Шопенгауэр очень злобствовал по этому поводу, хотя, скорее всего, причина тут была в его все усиливавшихся подозрениях насчет того, что он никакой не Моцарт.

III
Космос по пяти долларов в день

Что же, в таком случае, представляет собой “красота”? Слияние гармонии с точностью или слияние гармонии с чем - то иным, что лишь созвучно слову “точность”? Возможно, гармонию следовало бы сливать с “сочностью”, а все наши неприятности проистекают как раз из того, что мы этого не делаем? Истина, разумеется, и есть красота — или “необходимость”. То есть все, что хорошо или обладает качеством “хорошести”, в конечном счете приводит нас к истине. А если какая-то вещь нас туда не приводит, то можете смело побиться об заклад, что вещь эта лишена красоты, пусть даже она остается водонепроницаемой. Мне все-таки кажется, что я был прав изначально и что все следует сливать с сочностью. Ну ладно.

Две притчи

Человек приближается ко дворцу. Единственный вход в него охраняется свирепыми гуннами, пропускающими только тех, кого зовут Юлий. Человек пытается подкупить стражу, предлагая годовой запас куриных окорочков. Стражники не отвергают этого предложения, но и не принимают его, а просто берут человека за нос и начинают выкручивать таковой, и выкручивают до тех пор, пока нос не приобретает сходство с шурупом. Тогда человек заявляет, что ему совершенно необходимо попасть во дворец, потому что он принес императору свежую перемену подштанников. Поскольку стража все-таки его не пускает, человек начинает отплясывать чарльстон. Танец стражникам нравится, но вскоре они снова мрачнеют, вспомнив о том, как федеральное правительство обошлось с индейцами племени навахо. Человек, запыхавшись, упадает наземь. Он умирает, так и не повидав императора да еще и не заплатив компании “Стейнвей” шестьдесят долларов за пианино, которое он в прошлом августе взял у нее напрокат.

Мне вручают депешу, которую я должен доставить генералу. Я скачу и скачу на коне, но расстояние до штаб-квартиры генерала все возрастает и возрастает. В конце концов гигантская черная пантера набрасывается на меня и начинает пожирать мою душу и сердце. В результате все мои планы на вечер идут прахом. Сколько я ни стараюсь, мне не удается настичь генерала, хоть я и вижу, как он в одних трусах бежит вдали, шепча в сторону противника: “Сами вы мускатные орехи”.

Афоризмы

Человек не может объективно переживать собственную смерть и при этом еще насвистывать веселенький мотивчик.

Вселенная есть просто идея, ненадолго мелькнувшая в разуме Бога, — весьма неприятная мысль, особенно если вы только что внесли первый взнос за купленный в рассрочку дом.

Вечное Ничто — штука неплохая, если успеть приодеться к его появлению.

Если бы только Дионис был жив! Где бы теперь обедал?

Мало того, что Бога нет, по выходным и водопроводчика-то не доищешься!

Чтение на выходные: "Интернет как иллюзия" Евгения Морозова
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Евгений Морозов - журналист и исследователь, большую часть своей карьеры посвятивший изучению высоких технологий и их влияния на нашу жизнь. Его книга "Интернет как иллюзия" вышла в 2011 году. На мир киберактивистов она произвела эффект разорвавшейся бомбы, ведь Морозов не постеснялся раскрыть множество их секретов, главный из которых - манипулирование людьми посредством интернета. Сегодня мы предлагаем вам прочесть отрывок из главы "Кьеркегор против диванных активистов".

fb

Если вы бывали в Копенгагене, то наверняка видели Фонтан аистов, одну из главных достопримечательностей города. Этот фонтан еще более прославился благодаря странному эксперименту с участием “Фейсбука”. Весной 2009 года датский психолог Андерс Колдинг-Йоргенсен, который изучает распространение идей в интернете, отвел этому фонтану центральное место в научном эксперименте. Колдинг-Йоргенсен организовал в “Фейсбуке” группу, которая намекнула — именно что намекнула! — будто городские власти якобы намерены уничтожить знаменитый фонтан (на самом деле об этом и речи не было). Колдинг-Йоргенсен презентовал новую группу из своих френдов в “Фейсбуке”, и они в течение нескольких часов присоединились к кампании. Очень скоро подтянулись их френды, и кампания против городского совета начала набирать обороты. На пике популярности группа ежеминутно приобретала в “Фейсбуке” двух сторонников. Когда количество участников достигло 27,5 тысячи, Колдинг-Йоргенсен решил прекратить эксперимент.

Циники могут сказать, что кампания удалась оттого, что Колдинг-Йоргенсен был похож на уважаемого ученого-активиста. Логично, что и его сетевые приятели разделяли озабоченность сохранностью культурного наследия Дании, а по-скольку для присоединения к группе Колдинга-Йоргенсена не требовалось ничего, кроме пары “кликов”, они немедленно их сделали. Если бы призыв исходил от неизвестной организации или участие в кампании требовало больших усилий, ее шансы на успех были бы гораздо скромнее. Кампания, возможно, привлекла бы внимание потому, что была бы замечена и подхвачена неким заметным блогером или газетой. С этой точки зрения успех политических и общественных начинаний трудно предугадать, тем более обеспечить. Политики, тем не менее, не должны придавать большого значения массовой политической деятельности вроде фейсбучной. Хотя мобилизация на основе “Фейсбука” иногда действительно приводит к социальным и политическим изменениям, чаще всего это происходит случайно, это скорее статистическая значимость, нежели подлинное достижение. Из миллионов групп лишь одну или две ждет настоящий успех. Но поскольку предсказать это невозможно, западные политики и спонсоры, стремящиеся помочь или даже сделать своим приоритетом поддержку политической активности в “Фейсбуке”, сильно рискуют.

Еще один повод для оптимизма по поводу роста политической активности в социальных сетях связан с тем, что группы в “Фейсбуке” могут расти и становиться популярными с невероятной легкостью и быстротой. Эксперимент Колдинга-Йоргенсена выявил, что когда коммуникация обходится дешево, группы могут раскрутиться мгновенно — феномен, который интернет-гуру Клэй Шерки назвал “до смешного легким формированием групп”. (Шерки указывает, что некоторые “антигруппы” (bad groups) — например, ассоциации анорексичек, стремящихся произвести впечатление друг на друга, — могут быть организованы с той же удивительной легкостью.) Сторонники этого взгляда утверждают, что “Фейсбук” стимулирует создание групп так же, как “Ред булл” — производительность труда. Если сомнительная или просто липовая история может привлечь внимание 28 тысяч человек, то более серьезные и убедительно подтвержденные поводы (геноцид в Дарфуре, борьба за независимость Тибета, нарушения прав человека в Иране и так далее) способны собрать миллионы (так и происходит). Хотя универсального критерия эффективности таких групп до сих пор нет, уже то, что они существуют (и шлют своим членам новости, донимают их просьбами о пожертвованиях и убеждают подписать петицию-другую), свидетельствует о том, что, несмотря на отдельные досадные ошибки, “Фейсбук” может быть ценным подспорьем в политике.

Аборигены цифровых джунглей, соединяйтесь!

Многие активисты, кстати, уже в курсе. В 2008 году на улицы колумбийских городов вышел почти миллион человек, недовольных деятельностью партизан “Революционных вооруженных сил Колумбии” (FARC), которые десятилетиями террори- зировали страну. Своим успехом эта беспрецедентная кампа- ния обязана группе в “Фейсбуке”, названной “Долой FARC” (No Más FARC). (В 2008 году боевики “Революционных вооруженных сил Колумбии” заставили говорить о себе рядом громких похищений.) Созданная безработным тридцатилетним компьютерщиком Оскаром Моралесом группа быстро набрала вес и стала центром распространения информации о манифестациях, попутно получив поддержку колумбийского правительства.

Американское правительство тоже не осталось в стороне. Моралес, который позднее стал сотрудником Института им. Джорджа У. Буша, получил записку от Джареда Коэна, чиновника Госдепа США, который год спустя отправил печально известное электронное письмо руководству “Твиттера”. Коэн намеревался приехать в Колумбию и изучить на месте опыт Моралеса. Тот не возражал. Результаты поездки Коэна в Колумбию настолько воодушевили Госдеп, что спустя всего несколько месяцев американское правительство способствовало созданию международной организации “Альянс молодежных движений”. Эта организация исходит из того, что случаи, подобные колумбийскому, будут учащаться и что американскому правительству следует как можно раньше заявить о себе в этой сфере и внести свой вклад в помощь “цифровым революционерам”. Состоялось несколько представительных саммитов молодежных движений (модератором на одном из них даже выступила Вупи Голдберг — убежденная поборница свободы интернета).

За свою непродолжительную историю АМД стала чем-то вроде современного “Конгресса за свободу культуры” — якобы независимого движения, которое было создано в начале холодной войны и спонсировалось ЦРУ, чтобы воспитывать интеллектуалов-антикоммунистов. (К сожалению, литературная продукция АМД не представляет из себя ничего особенного.) Теперь битва идей происходит в киберпространстве, и правительство США обхаживает блогеров, а не интеллектуалов.

Джеймс Глассман из Института им. Джорджа У. Буша (в то время — заместитель госсекретаря США по вопросам общественной дипломатии и общественным связям) на первом саммите АМД в Нью-Йорке объяснил, что цель этой встречи — “свести около двух дюжин групп с верхушкой технической элиты США и подготовить инструкции… [для] других организаций, которые нуждаются в информации и технических познаниях, чтобы создать собственные ненасильственные группы”.

В нью-йоркском саммите приняли участие такие компании как “Фейсбук”, “Гугл”, “Ю-Тьюб”, MTV и AT&T, а также Бирманская сеть глобального действия, Сеть по предотвраще- нию геноцида, Коалиция по спасению Дарфура и т. п. (Пред- ставитель “Балатарин” — известного иранского общественно- политического сайта — посетил второй саммит АМД в Мек- сике.) Форум был призван послать еще один четкий сигнал: американские компании (возможно, подталкиваемые правительством) играли важную роль в процессе демократизации, а цифровые технологии (прежде всего социальные сети) — это орудие борьбы с угнетателями. “Любое сочетание этих [цифровых] инструментов увеличивает шансы на успех организаций гражданского общества вне зависимости от того, насколько недружелюбна к ним среда”, — объявил Джаред Коэн. (Это, пожалуй, одно из лучших современных определений и киберутопизма, и интернетоцентризма.)

Впечатленные успехом колумбийской группы, американские чиновники решили воспользоваться социальными сетями как стартовой площадкой для пестования инакомыслия и выразили готовность спонсировать, если потребуется, создание новых сайтов. Так, в 2009 году Госдеп США провел на Ближнем Востоке конкурс на право потратить 5 миллионов долларов на проекты, которые способствовали бы “развитию или оптимизации существующих платформ социальных сетей для внедрения идей гражданской активности, просвещения молодежи, политического участия, терпимости, предпринимательства, расширения прав и возможностей женщин и ненасильственного разрешения конфликтов”. (Воистину, нет проблемы, которую не могли бы решить социальные сети!) Скорее всего американские чиновники отмахнулись бы от эксперимента с Фонтаном аистов как от досадного препятствия, осложняющего ведение дел в новой цифровой среде, и не сочли бы его веской причиной для того, чтобы больше не пытаться извлечь пользу из колоссальной энергии социальных сетей. Но, быть может, преследуя краткосрочные, прикладные цели политической мобилизации, они не учли долгосрочное воздействие социальных сетей на политическую культуру закрытых обществ?

Прежде чем начать отвечать на этот вопрос, следует вернуться к истории с копенгагенским фонтаном. Обе интерпретации результатов этого эксперимента (первая — это нелепость, вторая — яркий пример мобилизационной способ-ности интернета) страдают недостатками. Ни одна из них удовлетворительно не объясняет, что дает участникам кампании само участие в подобных сетевых начинаниях. Разумеется, большинство их — не безмозглые роботы, которые нажимают кнопки, указанные сетевыми вожаками, не задумываясь о том, что творят, и не пытаясь разобраться, как их участие в таких сообществах повлияет на их взгляды на демократию и важность инакомыслия. Ни одна из двух соперничающих интерпретаций не показывает, какого рода влияние сетевые кампании могут оказать на действенность и популярность остальной офлайновой и индивидуальной деятельности. Хотя заманчиво об этом забыть сейчас, в эпоху социальных сетей, борьба за демократию и права человека разворачивается и в офлайне, и в ней участвуют насчитывающие десятки лет существования НКО, а также отдельные храбрые одиночки, не связанные ни с какими организациями. Прежде чем принять “цифровую” политическую деятельность за действенный способ оказать давление на авторитарные правительства, политикам стоит всесторонне изучить ее влияние и на самих активистов, и на общий ход демократизации.

Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/the-net-delusion-the-dark-side-of-internet-freedom.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=750692

Чтение на выходные: "Меня зовут Астрагаль" Альбертины Сарразен
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
В апреле 1957 года девятнадцатилетняя Альбертина Сарразен, будущая звезда французского романа, сбежала из тюрьмы, куда попала за проституцию и воровство. Спрыгнув с десятиметровой стены, она сломала ногу, но вырвалась на волю. Полтора года свободы, безумной любви и жизни вне закона она с пронзительной искренностью описала в книге "Меня зовут Астрагаль", которая мгновенно стал бестселлером. Этот шедевр, впервые опубликованный полвека назад, переиздается  по всему миру. Сегодня мы предлагаем вам отрывок из этого романа.

albertines2

За неделю я проглотила все книжонки из серии “Интим” и “Двое”, составлявшие библиотеку Анни, и не только начиталась, но и наслушалась “сокровенного”. Галстучное дело мне определенно не давалось, а помогать Анни стирать или готовить я не могла — она об этом и слышать не хотела:

— И не думайте, с вашей ногой!

Оставалось только гулять по бульвару. Загипсованную ногу я тащила, как черепаха свой бронежилет, так же медленно и упорно. Шла в ажурной тени трепещущих под летним ветерком каштанов. А впереди маячил оазис перекрестка. Но до него я не доходила, на полпути поворачивала обратно, чтобы быть дома, как обещала, минута в минуту. Совесть служила сама себе хронометром. Когда Анни уходила сдавать работу, она могла задержаться на час, на два — это никого не касалось, другое дело я… Я все еще завишу от часов, от часовой стрелки, отмеряющей, когда я задерживаюсь, беспокойство окружающих меня людей, часы подобны бдительному оку тюремщика: уследят и удержат. Хотя, с тех пор как я поселилась у Анни, меня уже не так подмывает бежать.

— Еще рюмочку, Анна? Винцо совсем легонькое, всего десять градусов…

Мы с Анни засиживались после ужина за бутылочкой и трепались допоздна. Две скучающие женщины — ни любви, ни развлечений. У меня не было возможности, у нее — охоты. Мы с нею спаяны, связаны весь день общими заботами, узами повседневности: мы делали одну и ту же работу, ели одно и то же, нас связывала нить, которую мы часами тянули, она — справа налево, я — левша — слева направо, сидя лицом к лицу, будто зеркально отражаясь друг в друге. Мы обе шили, курили, напевали, иногда вздыхали или обменивались улыбками. Но куда больше роднили нас наши ночные посиделки. Производственная дружба отодвигалась в сторону, ее место — в рабочем чемодане, вместе со связками галстуков; настоящая близость скреплялась глотками вина, колечками дыма за накрытым цветастой клеенкой и заставленным грязными тарелками столом. Нунуш сновала между нами, влезала на колени, смахивала крошки, вытряхивала пепельницу, слушала наше шушуканье и мотала на ус.

— Нунуш, спать! — повторяла, больше для порядку, Анни каждые четверть часа, начиная с восьми.

Эти “ушки на макушке” заставляли говорить обиняком: Анни желала, чтобы дочь оставалась “маленькой девочкой”, рассказывала ей про Деда Мороза, аистов и капусту и чуть не подралась с госпожой Вийон, когда та, в целях сексуального воспитания, показала Нунуш, а также собственным дочкам картинки в медицинской энциклопедии; в то же время ее нисколько не смущало, что девчонка полночи трется около нас — ничего страшного, выспится утром. Вот когда начнется школа… Да и что она поймет! “Твой папа в больнице, видишь же, я его навещаю по субботам, мама всегда говорит правду, больше никого не слушай, а если соседи будут тебе что-нибудь заливать, скажи им, что они жлобы, а мы деловые”.

Вот такая педагогика. Причем — самое восхитительное — Анни была абсолютно убеждена, будто Нунуш верит в ее непогрешимость и авторитет, несмотря на все, что видит, слышит и примечает. А Нунуш говорила мне:

— Смотри, Анна, чтобы твой муж не наделал глупостей, а то он тоже попадет в больницу. Да какой он тебе муж! Не смеши… Ты еще ребенок.

Если у меня получался удачный галстук, она пищала:

— Неплохо для ребенка, а, мам?

Невозможно было внушить ей, что я старше, чем она, не засыпаю в обнимку с мишкой и не играю в кукольную посуду.

Ее мишка не раз путешествовал в Санте и обратно, а кукольная утварь встречалась в тюремных коридорах с мисками и кружками размером побольше: по субботам Нунуш ходила с мамой проведать “больного папулю” и всегда брала с собой какую-нибудь игрушку, чтобы он хоть полчасика поиграл с ней через решетку.

Я предпочитала оставаться дома, не из страха, а потому что только в это время могла хозяйничать в квартире. Шныряла по всем углам, без определенной цели и даже не из любопытства, а просто чтобы отыграться за неделю бесконечных “Анни, можно это… можно то?..”. Я мыла голову и гляделась через открытую дверь каморки в зеркало на стене или на дверце шкафа, разгуливала нагишом, в одном тюрбане из полотенца, по пустым комнатам, забросанным галстуками и игрушками.

А потом, чтобы сделать приятное Анни и рассчитаться за то, что совала нос куда не просили, натыкаясь то на стыдливый ком грязного белья в углу за плитой, то на заплесневелый, месячной давности, кусок сыра в буфете, — натирала пол, начищала до блеска донышки кастрюль, прибиралась — не слишком посягая на хаос, а только придавая ему более опрятный вид, — и наконец, в доказательство того, что ждала хозяек с нетерпением, приносила конфет из бакалейной лавки, два двойных “Рикара” из бистро и накрывала стол к их приходу.

А вот в кафе “У Марселя”, что против тюрьмы, на улице Санте, я бы с удовольствием на часок заглянула. По субботам в этой забегаловке толкутся друзья заключенных, не допущенные на свидания, или друзья их родственников; всюду громоздятся сумки, свертки, приготовленные для передачи или, наоборот, вынесенные из тюрьмы, в одних — грязные, в других — чистые шмотки, а в каком-нибудь пакете, может, прячется пара штанов или пиджачок для побега века…

Эх, сидела бы и смотрела, как снуют туда-сюда люди с сумками и свертками, с радостными или заплаканными лицами. Впивала бы закулисную жизнь большой тюрьмы с тем же трепетом, с каким перебирала рубашки Жюльена.

Astragal

Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/l-astragale.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=750134
Книга на ЛитРес: http://www.litres.ru/albertina-sarrazen/menya-zovut-astragal

Чтение на выходные: "Он снова здесь" Тимура Вермеша
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Немецкий журналист Тимур Вермеш на литературном поприще дебютировал громко. Его острый сатирический роман "Он снова здесь" стал политической мистерией. Разговоров о том, что было бы, победи Германия во Второй Мировой, ведется немало. Но только Вермеш рискнул написать книгу о том, что произошло бы в современном мире, если бы неожиданно воскрес Адольф Гитлер. В романе писатель дает в руки фюреру едва ли не самое грозное современное оружие: телевидение. Гитлер становится телевизионным комиком и свободно высказывает все свои соображения о нынешней жизни с экрана. События развиваются стремительно, и вот уже Адольф становится властителем дум. Чтобы наши читатели смогли составить собственное представление о литературном даре Тимура Вермеша и масштабах его фантазии, мы предлагаем вашему вниманию отрывок из его романа "Он снова здесь".



По счастью, тем временем действительно кое-что произошло. Когда, погруженный в свои мысли, я подходил к киоску газетного торговца, то увидел, как тот о чем-то говорит двум господам в солнечных очках. Они были в костюмах, однако без галстуков, не старые, около тридцати, а тот, что пониже, наверняка и моложе, хотя на расстоянии я не мог точно оценить. Старший, несмотря на явно добротный костюм, был странным образом небрит. Когда я приблизился, торговец возбужденно поманил меня: — Идите, идите же сюда! — И, вновь обернувшись к господам, произнес: — Вот и он! Такой классный. С ума сойти. Да остальные будут курить в уголке!

Я не позволяю себя подгонять. Истинный вождь сразу же по мельчайшим деталям замечает, когда кто-то пытается завладеть ситуацией. Если говорят “быстро, быстро”, то истинный вождь постарается предотвратить ускорение событий и опрометчивые промахи, он явит особую осмотрительность там, где другие безмозгло порют горячку, словно испуганные куры. Разумеется, бывают моменты, когда поспешность необходима, к примеру, если находишься в доме, охваченном пламенем, или если хочешь взять в клещи многочисленные английские и французские дивизии и истребить их до последнего человека. Но такие ситуации случаются реже, чем думаешь, а в повседневной жизни превосходство в конечном итоге и в большинстве случаев остается за осмотрительностью, разумеется, сопряженной с решительной отвагой! Так и в стрелковом окопе перед лицом ужаса выживает часто тот, кто бестрепетно, с трубкой во рту шагает через рубеж, а не снует туда-сюда, голося, как баба. В то же время курение не является залогом выживания в кризисной ситуации, курильщиков тоже убивали в мировую войну, и надо быть кретином, чтобы считать, будто курение имеет какое-то защитное действие, можно обойтись без трубки и без табака, если кто-то вообще не курит, как, например, я.

Пока подобные мысли рождались у меня в голове, торговец нетерпеливо подошел ко мне и готов уже был потянуть меня, словно мула, к их небольшому “заседанию”. Вероятно, я и правда несколько замешкался, все-таки в форме я чувствовал себя лучше, хоть и сейчас не терял уверенности.

— Вот он, — повторил торговец с непривычным возбуждением. — А это, — он указал рукой на обоих господ, — те самые люди, о которых я вам рассказывал.

Старший, засунув руку в карман брюк, стоял у высокого столика и пил кофе из картонного стаканчика, как это часто делали рабочие в прошлые дни. Младший поставил стаканчик, поднял очки на лоб, к основанию коротко стриженных и чрезмерно набриолиненных волос, и сказал:

— Вы, значит, тот самый золотой мальчик. Да, над формой вам еще надо поработать.

Коротко и небрежно скользнув по нему взглядом, я обернулся к газетному торговцу:

— Это кто?

Лицо его пошло красными пятнами:

— Это господа из кинокомпании. Они работают со всеми главными каналами. MyTV! RTL! Sat 1! ProSieben! Весь частный сектор! Ведь можно так сказать, да?

Последний вопрос был обращен к обоим господам.

— Можно так сказать, — покровительственно ответил старший.

Он вынул руку из кармана, протянул мне и представился:

— Зензенбринк, Йоахим. А это — Франк Завацки, работает вместе со мной во “Флешлайт”.

— Ага. — Я пожал ему руку. — Гитлер, Адольф.

Младший расплылся в улыбке, которая показалась мне заносчивой.

— Наш общий друг вас так расхваливал. Расскажите-ка что-нибудь!

Ухмыляясь, он положил два пальца на верхнюю губу и с дурашливым коверканьем провозгласил:

— С пяти сорока пяти мы ведем ответный огонь!

Я обернулся к нему и хорошенько смерил его взглядом. Потом позволил ненадолго воцариться тишине. Тишину часто недооценивают.

— Так, — сказал я, — вы, стало быть, хотите поговорить о Польше. Польша. Ну хорошо. Что вам известно про историю Польши?

— Столица Варшава, нападение в 1939 году, поделена с русскими…

— Это, — резко возразил я, — книжные штампы. Ими может нажраться любая бумажная моль. Отвечайте на мой вопрос!

— Но я же…

— На мой вопрос! Вы понимаете немецкий язык? Что! Вы! Знаете! Про! Историю Польши!

— Я…

— Что вы знаете о польской истории? О взаимосвязях? А что вам известно о польской смеси народов? О так называемой немецкой политике в отношении Польши после 1919 года? И, раз уж вы заговорили об ответном огне, вы хоть знаете, куда стрелять? Я сделал небольшую паузу, чтобы набрать воздуха. Обрушиваться на политического противника надо в правильный момент. Не когда ему нечего сказать. А когда он пытается что-то сказать.

— Я…

— Раз уж вы слышали мою речь, то должны знать, как она продолжается?

— Это…

— Я слушаю?

— Мы же здесь не для…

— Ладно, я помогу вам: “С этого момента…” — помните, как дальше?

— …

— “С этого момента мы будем мстить бомбой за каждую бомбу”. Запишите себе, быть может, однажды вас еще спросят о великих словах в истории. Но возможно, вы лучше разбираетесь в практике. В вашем распоряжении 1,4 миллиона человек и тридцать дней на то, чтобы захватить целую страну. Тридцать дней, не больше, потому что на западе нервно вооружаются французы и англичане. С чего вы начнете? Сколько вы образуете групп армий? Сколько дивизий у врага? Где
ожидать наиболее сильного сопротивления? И что вы предпримете, чтобы румын не вмешался?

— Румын?

— Простите, уважаемый. Конечно же, вы правы: кому какое дело до румына? Господин генерал же марширует в Варшаву, в Краков, он не смотрит ни направо, ни налево, да и зачем, поляк — противник слабый, погода чудесна, войско в превосходном состоянии, но…опля, что такое? А у нашей армии сплошь маленькие дырки между лопаток, и из дырок льется кровь немецких героев, потому что совершенно внезапно в сотнях тысяч немецких воинских спин оказываются миллионы румынских винтовочных пуль. Ой, и как же так? Ой, откуда ж это? Может, наш молодой господин генерал позабыл о польско-румынском военном союзе? Вы вообще в вермахте служили? При всем желании не могу представить вас в форме. Вы ни для какой армии мира не сможете найти дорогу в Польшу, вы даже собственную военную форму не сможете найти! Зато я всегда могу сказать, где находится моя форма. — С этими словами я сунул руку в нагрудный карман и громко припечатал к столу ладонью квитанцию: — В химчистке!

35924_600
Подробнее о книге: http://www.corpus.ru/products/he-is-back-again.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=746789
Купить книгу на ЛитРес: http://www.litres.ru/timur-vermesh/on-snova-zdes/


Чтение на выходные: "Все самое важное" Оли Ватовой
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Оля Ватова всю себя посвятила своему мужу - поэту, писателю и одному из основоположников польского футуризма Александра Вата. Ей удалось пронести любовь к Александру через всю свою жизнь - через аресты и ссылки, через дни отчаяния и чистого счастья. После смерти мужа Ватова начала писать книгу воспоминаний о нем и, когда закончила, назвала ее "ВСе самое важное". С этого и начинаются ее мемуары: "Все самое важное в моей жизни связано с Александром". Сегодня мы публикуем отрывок из этой поразительной книжки, ставшей одновременно и документом эпохи, и историей любви.

olia

Когда Маяковский впервые приехал в Варшаву, в его честь тоже был дан большой прием в советском посольстве. Не знаю почему, но меня посадили с ним рядом. Благодаря этому я смогла его хорошо разглядеть и услышать все, что он говорил. Александр сидел напротив. Естественно, во время банкета не велось никаких важных разговоров. Стол ломился. Много пили. Тогда, впервые в жизни, я выпила лишнего и даже не могла встать из-за стола. Маяковский заметил это и вместе со стулом отнес меня наверх.

В скором времени состоялся еще один прием, в Краковском предместье, в большом отдельном кабинете. Там я впервые услышала, как Маяковский читает свои стихи. Он поднялся, поставил ногу на стул и, зажав в руке соленый огурец, начал читать сначала “Левый марш”, а потом “Советский паспорт”. Впечатление было очень сильным. Этому способствовала и мощь его голоса, и присущее его манере скандирование стиха. Маяковский был очень крупным, интересным мужчиной, отлично сложенным. Но при этом во всей его огромной фигуре было что-то очень кроткое, обезоруживающее, что иногда выдавало его чересчур мягкий характер.

В следующий свой приезд он был каким-то померкшим. Я не знала, что его уже подтачивает борьба, которую ему было суждено проиграть. Тогда, задолго до войны, до моего шестилетнего пребывания в Казахстане, когда я еще не знала, что такое настоящий голод, мне привелось почувствовать это состояние, помогая Маяковскому делать покупки. Он покупал все в громадных количествах. Потом я узнала, что по возвращении в Москву, когда у него собрались друзья (это происходило на квартире у Бриков), Маяковский раздал все, абсолютно ничего не оставив себе.

Как известно, он был до болезненности чистоплотен. По словам Маяковского, его отец умер от заражения крови, поранив палец. Это воспоминание осталось в нем на всю жизнь. И страх. Он чересчур часто мыл руки. Помню, как у нас в доме он быстро оглядел себя в зеркале, всматриваясь в лицо, словно ища там признаки какой-то болезни. Вероятно, находясь под сильным впечатлением от смерти отца, он считал, что достаточно порезаться перочинным ножиком, чтобы умереть. (Между прочим, так погиб мой зять, поэт Ежи Камил Вайнтрауб, порезав лезвием безопасной бритвы верхнюю губу. В 1943 году еще не было антибиотиков.)

Но вернемся к Маяковскому. Я помню один их тех дней, когда мы с ним, предварительно договорившись, встретились в посольстве, чтобы отправиться за покупками. Я застала его тогда в каком-то необычайно возбужденном состоянии. Он был очень взволнован. Оказалось, он ждет разговора с Парижем. С нами тогда находился один из сотрудников посольства. Не помню ни имени его, ни должности. Помню только, что он был украинцем, очень интересным, необыкновенно чутким, и старался оказаться полезным Маяковскому.

Наконец зазвонил телефон. Разговор происходил в соседней комнате. Вернулся Маяковский оттуда совершенно изменившимся. Чувствовалось, что он получил удар, что произошло нечто необратимое. Он разговаривал с женщиной, которую тогда очень любил. Она была из Белоруссии, жила в Париже. Маяковский уговаривал ее оставить Париж, уехать с ним в Москву. И как раз именно тогда получил окончательный отказ.

Самоубийство Маяковского часто связывают с той его любовью. Но это вранье. Он просто не мог больше жить. Он разочаровался в революции. Как поэт он ощущал себя узником системы. Его атаковали со всех сторон, и он знал, что придется уступить, что эта машина в конце концов уничтожит его. Он отдавал себе отчет в том, что система уже начинает травить его. Он начал обращаться к близким друзьям. Например, к Шкловскому. Уже после самоубийства Маяковского, когда мы были в Алма-Ате, Шкловский рассказал нам о его последних минутах. У Маяковского была в то время интимная связь с одной актрисой, с которой он и провел свою последнюю ночь. Рано утром, когда она собралась уходить, он попросил ее немного задержаться. Но у актрисы была репетиция в театре, и она должна была уйти. Маяковский же знал, что, оставшись один, он совершит то, что задумал, — выстрел в сердце.

Думаю, что в значительной мере на его разочарование коммунистической идеей повлияли выезды за границу. В том числе и в Польшу. Я видела, как его захлестывало волнение, когда он приезжал. Он замечал, как люди свободно говорят то, что думают, на улице, в ресторане… Никто никого не боится, не подозревает… Видел, что в магазинах есть все и нет очередей. Как-то мы сидели в небольшом кафе на одной из варшавских улиц, и он мрачно пошутил, что, когда к нам придет революция, эти уютные улочки сразу же переименуют.

Мы все находились под обаянием Маяковского и в его последний приезд в Варшаву заметили, как он изменился, каким стал подавленным. Мне рассказали, что по вечерам он играл в бильярде в посольстве, неохотно встречался с людьми, выпивал. Наверное, уже тогда он понимал, что терпит поражение в этой жизни. Он фактически уже умирал на наших глазах. Эльза Триоле сообщила всем, что Маяковский покончил с собой из-за несчастной любви. Но это была очередная ложь ее и Арагона. Я уверена, что Маяковский решил уйти из советской жизни. Его душила петля, которую затягивали на его шее. Возможно, отказ любимой приехать в Москву и был последней каплей, но не это стало главной причиной трагедии. Тогда врала не только Эльза Триоле. В Москве многие прибегли к вранью, чтобы объяснить причину и способ его ухода.

В то время еще выходил “Ежемесячник”. В шестом номере (май 1930 года) Александр поместил большой материал о Маяковском. Под фотографией на смертном ложе стояли слова: “Владимир Маяковский умер в Москве 14 апреля”. В статье Александр не упоминал о самоубийстве. Я не сомневаюсь, что именно с тех пор начала спадать пелена с глаз мужа, и окончательно она исчезла, когда начались московские процессы.

vazhnoe

Подробнее о книге - http://www.corpus.ru/products/vse-samoe-vazhnoe.htm
Купить книгу в магазине "Москва" - http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=746656
Книга на ЛитРес - http://www.litres.ru/olya-vatova/vse-samoe-vazhnoe

Чтение на выходные: сборник рассказов "Очарованный остров. Новые сказки об Италии"
логотип, Издательство Corpus
corpusbooks
Сборник рассказов современных русских писателей "Очарованный остров. Новые сказки об Италии" был задуман издательством Corpus и Ассоциацией "Премия Горького" в честь столетия первой публикации горьковских "Сказок об Италии". В рамках проекта Максим Амелин, Андрей Аствацатуров, Сергей Гандлевский, Виктор Ерофеев, Эдуард Лимонов, Юрий Мамлеев, Захар Прилепин, Андрей Рубанов, Герман Садулаев и Владимир Сорокин побывали на острове Капри и рассказали о своих впечатлениях читателям. А мы сегодня публикуем отрывок из рассказа Максима Амелина "В декабре на Капри".

capri

I

Когда Господь изгонял из небесного рая провинившихся перед Ним прародителей человечества на землю, рассказывают, будто бы Адам, неловко переступая через порог, споткнулся и чуть не упал. При этом несколько комьев благодатной почвы различной величины, равномерно увеличиваясь, полетели вниз и упали в разных местах. С тех пор прошла почти вечность, но осколки рая и поныне существуют кое-где на земле, и один из них - остров Капри.

В середине XVIII века лингвист-этимолог Джакомо Марторелли, преподававший древние языки в Неаполитанском университете, предположил, что название острова происходит от финикийского Kapraim , что значит “Два городка”. Именно о двух городках на острове упоминает как будто невзначай, ни с того ни с сего, и Страбон в своей “Географии”. Нынешние городки Капри и Анакапри, вероятно, и находятся на местах тех, прежних. По-моему, это наиболее достоверное объяснение. Никакой связи ни с кабанами, ни с козами, созвучными с его названием в древнегреческом и в латыни, название не имеет, да они никогда там и не водились.

С моря он кажется похожим разве что на неподвижную голову гигантского крокодила, затаившегося под водой и высматривающего себе незадачливую жертву.

Наводненный летом толпами равнодушных и пресыщенных богачей, ищущих дорогого и качественного отдыха, и пронырливых туристов, стремящихся за полдня обшарить все местные достопримечательности, зимой остров приходит в некое самосозерцательное запустение, погружается в то тихое и размеренно-неторопливое состояние, в котором я и застал его на предрождественской неделе.

Сбитые из струганых досок рождественские киоски на виа Камерелле были уже закрыты, и некоторые из них начали разбирать, снимая иллюминацию: все закупили все необходимое для Рождества.

Моя гостиница, расположенная на виа Трагара, называлась “Ла Чертозелла”, что на русский можно перевести как “скиток” или “келейка”, и оказалась вполне соответствующей своему названию. Три ее здания, расположенные уступами, полностью пустовали. Кроме трех благожелательных и предупредительных тетушек в ней никто больше не обитал. Во дворе росли апельсины, лимоны, мандарины и другие цитрусовые, все увешанные спелыми плодами.

По вечерам с гостиничного балкона были хорошо видны две планеты: вверху — серебристая Венера, прямо напротив, над самым морем, — розоватый Марс. Ясными ночами грозди созвездий выпукло свисали по обе стороны Млечного Пути: пара Медведиц, Кассиопея, пояс Ориона и многие другие, чьи очертания я давно разучился различать.

ostrov

II

Ненавижу бытописательство и бытописателей! Да видно, и мне поневоле придется впасть в этот грех. Но я постараюсь хотя бы перемежать свои непосредственные наблюдения разнообразными отступлениями о том о сем, чтобы не было скучно.

Ну что же, начну с Фаральонов. Спускаясь к ним по извилистой дорожке, я то и дело от нее отступал. Отклонившись влево, влезал на высокую отвесную скалу, в небольшой расщелине которой когда-то, судя по сложенным рядком камням, была келья монаха-отшельника. Неплохой вид, надо заметить, из нее открывался: вершины Фаральонов прямо напротив, а за ними голубая гладь. Чуть ниже, отклонившись вправо, увиел остатки то ли какого-то природного сооружения, то ли некоего творения рук человеческих, определить изначальное предназначение которого было крайне затруднительно. Это нечто представляет собой довольно внушительный навес из крепко сбитого песчаного монолита, по фактуре похожего на античный цемент, из которого торчат, свисая прямо над головой, довольно увесистые камни, выковырнуть которые невозможно, настолько плотно они сидят. Словно огромная верхняя челюсть допотопного животного с остатками зубов выпирает из-под земли, омываемая дождем, овеваемая ветром.

Внизу дорожка разветвилась на две: одна повела нараво к пустынному каменистому пляжу, другая — прямо к бухте, отгороженной от моря первым и самым крупным, не отделившимся от острова, Фаральоном ростом в  111  метров. Летом, судя по всему, здесь укромный приют для лодок и небольших яхт, заповедный уголок для купальщиков и ныряльщиков, а зимой — ни души на вылизанной языками волн почти нагладко каменистой поверхности берега.

Попробовал воду — купаться можно, градусов двадцать. Но море настолько неспокойно, что лучше не лезть, дабы не изувечиться.

Говорят, во втором Фаральоне есть сквозное отвертие, которое можно увидеть только с воды, а на третьем, самом дальнем, водится уникальный вид голубых ящериц, нигде больше на земле не встречающийся. Возможно, хотя в то, что не видел сам, поверить довольно трудно. Справа от неотпочковавшегося Фаральона есть еще одна небольшая скала с ведущей на ее плоский верх средневековой лестницей, теперь полуразрушенной. Подниматься по ней я тоже в одиночку не решился. Не хотелось в самом начале переломать ноги и пролежать оставшуюся неделю в гипсе. Видимо, там когда-то была небольшая крепостица или отшельнический скит. Сверху я высмотрел остатки сложенных из грубых камней стен и круглого жилища, а также нечто вроде колодца, который, как я понял, скорее был выводным отверстием для нечистот. А пресную воду и пищу тамошние аскеты принимали, видимо, по веревке с воды.

В самом углу выглаженной прибоем пристани я заметил традиционную римскую напольную кладку елочкой, практически вылизанную волнами, и стеновой цемент с каменистыми вкраплениями, вероятно, времен Октавиана или Тиберия. А что? Хорошее место для римской купальни и вообще для одинокого отдыха. А может, это руины одной из Тибериевых вилл?

На склоне, поросшем разнообразными видами хвойных, я то и дело ловил себя на ощущении: пахнет грибами. Но никаких грибов как будто не наблюдалось. Уже на обратном пути, при подъеме, когда идти пришлось медленно, прямо у дорожки я нашел довольно крупный душистый масленок (по-итальянски — boleto giallo ) с коричневой суховатой шляпкой. Ага, значит, все-таки я не ошибся со своим чутьем.

Другой гриб неведомой мне породы я увидел уже наверху. Сладковатый с приятной тухлинкой душок, похожий на запах какого-то хорошего плесневого сыра, заставил остановиться и оглядеться. Слева от дорожки росли три странных гриба, темно-зеленая шляпка на молочно-белой ножке одного была полностью съедена довольными мухами, у другого — наполовину, а третий стоял целехонек, видимо, только-только вылупился из яйцевидного кокона грибницы.

У меня не было с собой фотоаппарата. Перестал с определенного времени брать, чтобы не отвлекаться от прямого восприятия и по возможности удерживать яркие образы и впечатления только в памяи. На Капри я об этом не раз пожалел, потому что все-таки есть вещи, осознание и понимание смысла и предназначения которых приходит в голову не сразу, а уже по прошествии времени, и тут вдруг выясняется, что какие-то детали ты упустил или недоразглядел.

Узнать больше о книге: http://www.corpus.ru/products/ocharovannyj-ostrov.htm
Купить книгу в магазине "Москва": http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=746298
Купить электронную версию на ЛитРес: http://www.litres.ru/vladimir-sorokin/andrey-rubanov/viktor-erofeev/german-sadulaev/zahar-prilepin/eduard-limonov/andrey-astvacaturov/gennadiy-kiselev/sergey-gandlevskiy/uriy-mamleev/ocharovannyy-ostrov-novye-skazki-ob-italii/

?

Log in